История Елены, у которой был один шанс стать мамой: единственный замороженный эмбрион и две недели между диагнозом и операцией.
Рак может заставить принимать важнейшие решения в условиях абсолютного цейтнота. Так получилось у Елены, которая столкнулась с двумя видами рака молочной железы: сначала с одним, а через пару лет — со вторым. Ей пришлось принимать решения в моменте: экстренно заморозить эмбрион, затем пойти на удаление яичников, а два года спустя — на криоперенос и самостоятельные беременность и роды. Рассказываем ее историю.
До диагноза я работала в HR-отделе крупной российской фирмы, много путешествовала. Не была замужем, но знала, что моя жизнь мне скорее нравится, чем нет. А еще я всегда помнила, что у меня плохой онкологический семейный анамнез. Рак прямой кишки был у моей мамы, которая, к счастью, прошла лечение — сейчас все в порядке. Довольно молодыми от онкозаболеваний умерли моя двоюродная сестра, тетя, еще одна моя тетя. Обо всех этих случаях я, конечно, знала — и не могла это игнорировать.
Можно придерживаться двух крайних позиций. Первая — жить в постоянном страхе наступления диагноза. Вторая — делать вид, что ничего не происходит. Я решила выбрать средний вариант: быть внимательнее к себе, чаще проходя обследования, но не превращать свою жизнь в вечное ожидание.
Однажды подруга предложила мне сходить на день открытых дверей в одну крутую московскую клинику. Там рассказывали про генетические риски — например, мутации генов BRCA1/BRCA2, которые отвечают за повышенный риск развития онкологических заболеваний. Прежде всего рака молочной железы и рака яичников. Если они есть, вероятность развития разных типов рака сильно возрастает.
Тогда я поняла, что при мутации риски кратно растут, а периодичность наблюдения меняется. Обследоваться нужно чаще и внимательнее. Я включила рациональное мышление: «Подождите-ка, зачем мне тратить деньги и время? Я и так могу наблюдаться чаще. При наличии мутации врачи рекомендуют наблюдаться раз в полгода? Значит, так и буду делать».
Я тогда еще не до конца понимала одну вещь, которую понимаю сейчас. Генетический тест — это не просто еще один анализ. Он влияет на очень конкретные решения. Уже позже думала: если бы у меня заранее был полный результат теста (а делается он не за один день — это недели), то в момент, когда мне поставили рак молочной железы и все разворачивалось очень быстро, было бы больше оснований для другого медицинского протокола. Врачи могли бы более настоятельно рекомендовать удаление не только пораженного, но и здорового органа, ориентируясь не только на семейный анамнез, но и на результаты тестирования.
На сегодняшний день знание о наличие мутаций в генах BRCA1 и BRCA2 определяют тактику лечения как раннего, так и метастатического рака молочной железы. При раннем раке молочной железы (прим. ред. — как у нашей героини) от этого фактора может зависеть объем операции на железе, где выявлена опухоль. Хирурги предложат полное удаление ткани железы даже при небольшом размере опухоли. С пациентом также будут обсуждены риск-редуцирующие мероприятия для профилактики новых опухолей. В таких ситуациях мы рекомендуем удаление ткани второй молочной железы и обсуждаем сроки удаления яичников.
Также для носителей мутаций BRCA1/BRCA2 разработана профилактическая лекарственная терапия, которая проводится после хирургического лечения, позволяющая снизить риск развития отдаленных метастазов. Данная опция обсуждается индивидуально, назначение зависит от стадии и объема предшествующего лечения.
Таким образом, чем раньше выполнено исследование на носительство мутаций BRCA1 и BRCA2, тем более персонализированным будет лечение онкологического заболевания, что сократит риск рецидива и развития новых опухолей.
Просто тогда у меня было ощущение, что профилактика рака возможна, что если ты будешь жить «правильно», с болезнью ты точно не столкнешься, все будет хорошо. Теперь я понимаю, что профилактика рака — это в основном ранняя диагностика.
Подозрение на то, что у меня рак молочной железы, у врача в итоге возникло в ходе внепланового осмотра в 2019 году. Тогда мне было 38 лет. Из-за того, что я как будто ожидала его, я не слишком удивилась — только разозлилась. Помня о смертях близких, я понимала, что действовать надо очень быстро. Дальше все развивалось с какой-то бешеной скоростью.
До онкологии я только размышляла о том, как все должно быть: что нужно найти человека, создать семью, уже потом переходить к планированию беременности. Но заболевание заставило меня форсировать события.
Пока результаты биопсии еще не пришли, я отправилась на заранее запланированный осмотр к своему гинекологу. И упомянула о возможном диагнозе. Узнав о нем, врач сказала, что химиотерапия, если она потребуется, повредит яйцеклетки. Поэтому, если я планирую когда-нибудь иметь детей, — лучше попробовать криоконсервацию. С одной стороны, я никогда не жила мечтой о ребенке. С другой — ясно увидела, что если хочу оставить эту возможность, должна действовать прямо сейчас.
При раке молочной железы, когда того требует клиническая ситуация (степень распространения опухоли, гистологическая структура опухоли, поражение регионарных лимфатических узлов), назначается химиотерапевтическое лечение. Оно может быть проведено до или после операции. Препараты, которые используются в химиотерапии при лечении рака молочной железы, агрессивны по отношению к яичникам, а именно к половым клеткам, которые хранятся в них. Некоторые препараты вызывают быстрый расход фолликулов и соответственно уменьшают запас яйцеклеток, другие — влияют непосредственно на качество яйцеклеток и лишают их способности к хорошему оплодотворению.
Мы, специалисты-онкологи, знаем какие химиотерапевтические препараты обладают большим действием и могут привести к бесплодию. Но есть одно большое но: чем моложе девушка, тем лучше функция яичников и качественнее яйцеклетки, тем выше шансы, что у нее сохранится возможность забеременеть естественным путем даже после агрессивного курса химиотерапевтического лечения. То есть риски бесплодия относительны. Но чем старше женщина (примерно с 35 лет), тем меньше шансов, что после окончания лечения функция яичников восстановится и они будут способны к продукции хороших половых клеток. Соответственно, риск остаться бесплодной у женщины старше 35 лет, которая проходит химиотерапию при лечении РМЖ, достаточно велик.
Не все химиотерапевтические препараты являются высоко токсичными, но мы, онкологи, всегда подскажем пациенту где нужны активные действия по сохранению фертильности до начала противоопухолевой терапии. Пациент обязан думать о своем будущем, оставлять за собою право выбора, а лечащий онколог всегда поможет сделать это безопасно для жизни.
Подпункт «б» пункта 31 раздела III приказа Министерства здравоохранения РФ № 803н «О порядке использования вспомогательных репродуктивных технологий, противопоказаниях и ограничениях к их применению» фиксирует: онкозаболевание — показание к криоконсервации материалов.
В тот же день я оказалась в клинике на консультации по онкофертильности. Отношения со специалистом у меня не сложились, поэтому я начала срочно искать другие варианты — и смогла их найти.
Дальше случилось то, что я называю невероятным везением. Выяснилось, что у меня критично низкий овариальный резерв — индивидуальный запас фолликулов в яичниках, — 0,045 нг/мл. После 0,2 нг/мл по ОМС яйцеклетки уже не забирают. Но, несмотря на это, у меня зрел фолликул и была нужная фаза цикла для попытки сдачи биоматериала.
С момента постановки окончательного диагноза до операции прошло примерно две с половиной недели, и за это время врачи смогли удачно взять у меня яйцеклетку и заморозить эмбрион.
Почему именно эмбрион? На первой встрече репродуктолог объяснила мне, что замораживать лучше не яйцеклетку, а эмбрион: вероятность успешной криоконсервации последних гораздо выше. Это было очень сложное решение, которую нужно было принять почти сразу, на которое я в итоге пошла.
Вторая попытка взять биоматериал, которую мы сделали между мастэктомией и химиотерапией, не удалась. Один единственный эмбрион — это крайне низкий резерв, буквально единственный шанс.
Заморозку яйцеклеток, спермы или эмбрионов можно провести по полису ОМС, поскольку эта услуга включена в базовую программу ЭКО (при наличии медицинских показаний). Процедуру предоставляют государственные и федеральные центры репродуктивной медицины в крупных регионах (например, Москве, Санкт-Петербурге и других) в рамках квот. Однако при этом все этапы лечения выполняются по строгим регламентам и очередности, что обычно подразумевает долгое ожидание. В частной клинике все исследования и этапы протокола (запись, анализы, стимуляция, пункция и криоконсервация) проходят ускоренно и без пауз, что позволяет провести заморозку в кратчайшие сроки.
Когда врачи подтвердили успешную заморозку эмбриона, а мастэктомия была позади, у меня появилось странное чувство облегчения. Я прямо-таки физически выдохнула. Как будто я разрешила себе прекратить бесконечный разговор в голове, который беспокоит многих женщин: «когда», «может сейчас», «а если уже поздно». Можно было просто заняться лечением.
Потом, когда началось восстановление, тревожность вернулась — и я поняла одну неприятную для себя вещь: не все можно проконтролировать. Я перфекционист, мне важно все контролировать и везде подстелить соломку. До диагноза эта схема отлично работала, а потом стало ясно, что в жизни случаются ситуации, подготовиться к которым нельзя. Тема возраста, бездетности зазвучала для меня острее прежнего не из-за пресловутых «тикающих часиков», а потому, что я понимала: я не хочу родить ребенка и оставить его в одиночестве.
После операции прошло всего два года — обычно женщинам рекомендуют подождать пять перед возвращением к теме материнства. Но в 2022 году, когда мне был уже 41 год, я решила, что становлюсь старше и хотела бы действовать уже сейчас — могу по крайней мере узнать, какова ситуация. Я очень послушный пациент: в лечении все делаю без самодеятельности. Поэтому пошла на консультацию к онкогинекологу, которого мне посоветовала репродуктолог, чтобы не фантазировать и получить четкий ответ. Когда я услышала «да», вышла из кабинета и расплакалась в туалете от радости.
Но очень важно подчеркнуть: это осторожное согласие относилось к моему конкретному случаю — всем женщинам в похожих ситуациях нужно консультироваться отдельно. И желательно обращаться за вторым мнением.
Я много говорила с репродуктивным психологом — с которой мне очень повезло — и разбирала, хочу ли я этого на самом деле. Поскольку на тот момент у меня уже был замороженный эмбрион, подъехал новый вагон страхов: а если в моей жизни появится мужчина — как он отнесется к тому, что эмбрион не его? А если он захочет «своего» ребенка? А если скажет «нет»?
Сразу завертелись мысли: страшно, если не получится — и страшно, если получится.
Я начала готовиться к криопереносу, стала собирать документы и проходить обследования. Пошла еще раз проверить молочную железу, которую в 2019 году удалять не стала. И получила обескураживающую новость — мне снова диагностировали рак. У меня было ощущение, что я шла на свадьбу, а попала на похороны.
Мне снова поставили рак молочной железы, но уже другого вида. Речь не о рецидиве, а о новом заболевании. Это меня по-настоящему разбило: если в первый раз я очень хвалила себя за то, что я — именно я! — справилась с лечением, то теперь ощущала, что ничего не могу себе гарантировать.
Вторую молочную железу нужно было удалить. Но я понимала, что этого недостаточно. Онколог объяснил мне: рак молочной железы часто «ловится» на ранних стадиях, а вот рак яичников, риск которого у меня тоже повышен, диагностируется плохо. Это не только российская, но и общемировая практика: болезнь, обнаруженная на 1–2 стадии, — случайная находка и большая удача. Поэтому оснований для спешки было много.
Внутренне я сопротивлялась этому решению. Оно звучало слишком «окончательно» и не оставляло мне места для возможности попытаться взять еще яйцеклетки — одного эмбриона было все-таки критически мало. В паре с репродуктологом и онкогинекологом мы обсуждали варианты. Оказалось, есть разные пути: можно удалить яичники и идти к беременности через криоперенос, можно удалить их сразу во время родов.
Я спрашивала, сколько яйцеклеток нужно для удачной беременности. Репродуктолог ответила: «Иногда достаточно всего одной». Значит, шанс есть всегда, даже в моем случае.
Я не оставляла попытки взять еще биоматериал, но они оказались безуспешными.
Мне очень важно было принять осознанное, самостоятельное решение, поэтому я очень благодарна врачам за то, что со мной говорили не как с «пациенткой, которая должна просто слушаться», а как с человеком, который задает правильные вопросы. И это очень помогло мне решиться.
В декабре 2022 года мне удалили яичники. А 17 февраля 2025 года мне сделали криоперенос — и за прошедшее между операциями время я хорошо поняла, что от меня не так много что зависит. Репродуктолог тогда сказала что-то в духе: «Подсадка прошла, все хорошо. Теперь бы еще ребеночка дали». Может и не дадут. Но я сделала все, что я могла.
Между удалением яичников и криопереносом прошло два года. Я старалась постепенно возвращаться к прошлой жизни, снова пошла работать в свою компанию. И меня накрыло — сильно. Врач посоветовал мне договориться с начальством о сокращенном рабочем дне, причем не на месяц, а минимум на полгода. До всех болезней я бы наверняка выбрала другой вариант, где остаюсь на работе и трачу там все силы: раньше между суперинтересным проектом и здоровьем я всегда выбирала первое. Но теперь я знала, что нужна самой себе и даже была готова уволиться, если мне не пойдут навстречу. К счастью, работодатель вошел в мое положение.
Меня штормило, я рассматривала вариант с суррогатным материнством. Но в итоге решила подготовиться к самостоятельным родам со своим эмбрионом. После второго диагноза меня накрыла депрессия, даже госпитализация. Я посещала специалиста, который тщательно подобрал мне препараты с учетом моего желания забеременеть в течение ближайших лет. Специально искала такого психиатра. Словом, действовала в своем духе — то есть очень согласованно.
Думаю, и терапия, и меньшая загруженность помогли мне окончательно восстановиться и накопить силы перед криопереносом. Поэтому, наверное, беременность протекала прекрасно. Никакого токсикоза, подозрительных анализов. Я много спала и чувствовала себя нормально — даже хорошо. Я очень тихо и осторожно радовалась.
Возможно, я даже не верила, что беременна, пока не почувствовала шевеление — такой маленький у меня был животик, а ребеночек вел себя спокойно. Только на УЗИ иногда говорили: «Маловат человек, давайте докормим». Поэтому я делала уколы в живот.
Роды тоже прошли хорошо, без каких-либо осложнений — было плановое кесарево сечение. И появилась дочка — настоящая удача, чудо, которое было бы невозможно без грамотных врачей и, вероятно, высших небесных сил.
Я даже поймала себя на мысли: если так рожать, то можно и еще раз. В моем варианте это технически возможно — подсадить эмбрион, родить снова. Вопрос только — нужно ли. Может быть, когда-нибудь я встречу человека, он скажет: «Я так хочу ребенка» — и тогда мы подумаем. Но это фантазии, а пока — с одним бы ребенком справиться. К счастью, мне очень помогает мама.
Сейчас я наслаждаюсь этим совершенно новым для меня состоянием. С удивлением замечаю, как меняется мой статус, и осваиваюсь с мыслью, что я теперь мама. Вот недавно заполняла документы, впервые вписала в графу «Состав семьи» цифру 2. А с работы перед праздниками получила звонок: «Приходите, заберите новогодний подарок на ребенка». И не поняла, о чем они вообще.
Мой кейс — сложный, поэтому я готова делиться своим опытом. Еще после первого лечения, когда я делала реконструкцию груди, участвовала в конкурсе в «блогерской» номинации — вела страницу, честно рассказывала о своей истории, восстановлении, изменениях в теле. Я понимала, что люди все равно будут узнавать меня в интернете, и странно будет закрываться, если они придут ко мне за советом. Раз я пошла на публичность, значит, я готова говорить с людьми.
Так и случилось: вот заболел кто-то из сотрудников, у кого-то мама, сестра, тетя. А я стала «той самой Леной, которая в теме». Мне можно было задать вопрос, получить рекомендацию, сориентироваться. Я помогала как умела, но в какой-то момент поняла, что мне есть куда расти. Ведь нужно не перегрузить человека, не «спасти» его так, что ему станет еще хуже.
На канале про онкоподдержку я случайно наткнулась на видео про равное консультирование. Увидела, как устроен процесс: без давления, аккуратно, бережно, но при этом очень по делу. И поняла, что могу научиться поддерживать онкобольных профессиональнее. Вскоре я начала учиться в Школе равных консультантов фонда «Александра». Когда я проходила лечение, это направление помощи только формировалось, и я немного сожалела, что у меня не было такой поддержки.
У меня высшее психологическое образование, поэтому на обучении меня прямо предупреждали: с таким дипломом заниматься консультированием сложнее. Ведь это отдельная дисциплина: нельзя уходить в психотерапию. Можно — делиться опытом, быть рядом, помогать структурировать вопросы врачу, маршрутизировать, подсказывать, где искать информацию. Разделять функции непросто, потому что навыки — активное слушание, эмпатия, умение выдерживать эмоции — у меня отточены.
Кстати, равное консультирование — процесс, связанный с общением человека с поставленным онкодиагнозом и консультантом, вышедшим в ремиссию. Но существует так же и другой формат поддержки — для людей, у которых заболели родственники: там помогают равные близкие. Обычно роли равных консультантов и близких играют разные люди, но я могу помочь и в том, и в другом направлении. И даже подсказать по теме онкофертильности.
Не могу сказать, что я сейчас активный равный консультант. Я чаще помогаю знакомым и их знакомым — тем, кто сам ко мне приходил. Были заявки из чатов во время обучения, я брала несколько людей — и это тоже был важный опыт: консультировать совсем незнакомого человека и одновременно учиться держать границы, слышать запрос, не навязывать свою позицию. Ведь людям в таком уязвимом состоянии невероятно нужна поддержка.
Перед первой операцией анестезиолог пытался попасть в вену, промахнулся и ласково сказал: «Ой, там будет синячок…» А потом — продолжил: «Лапонька моя…» И меня как будто укутало этой интонацией: меня уже обняли и баюкают. Вот этой заботы — «милая моя, я о тебе позабочусь» — мне тогда не хватало. И очень хочется, чтобы оно было у других тоже: чтобы в нужный момент рядом оказался человек, который скажет не «держись», а просто: «Я рядом. Ты можешь на меня опереться».
Мерч
Рассылка