Лавка
Рассылка
Интересное по теме
Ненависть и отрицание: как рассказ о депрессии у мужчины взорвал соцсеть Х
История девушки, которой психбольница помогла взглянуть на жизнь по-новому.
Видеоблогер Торри начинала свой путь в интернете с психоактивизма — изучения и освещения темы психических, ментальных расстройств. Так она хотела уменьшить количество негативных стереотипов о людях с ментальными особенностями, развеять мифы о них и специальных учреждениях. А также делилась собственным опытом жизни с тяжелой депрессией, РПП (расстройство пищевого поведения) и ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство).
Ничего не предвещало беды лет до 11. У меня было обычное детство: хобби, друзья, желание завести кошку. Я хорошо училась, каждый день ходила на кружок по бальным танцам и по несколько часов зависала в художке.
Все началось в 12 лет: я потеряла интерес ко всем увлечениям, учёбе, людям. Мне было сложно заниматься чем-либо не только на уровне самодисциплины, но и физически. На тренировках я могла позаниматься минут 10, а затем просто садилась на скамейку и сидела так до окончания занятия абсолютно без сил. То же происходило и в художественной школе: пара мазков по холсту, и взгляд упирается в точку, пока руки обессиленно лежат на коленях. Это сложно объяснить — но даже думать не получалось, будто мозг просто отвергал любые попытки к действиям. Несмотря на это, у меня всё ещё были друзья, приятели, но ощущение одиночества и бессмысленности всего происходящего было сильнее. В общем, я потеряла интерес к жизни. Осознание, что у меня полетела крыша, пришло позже…
Сейчас я предполагаю, что депрессия у меня появилась в результате не совсем здоровых отношений с родителями. Ну, как родителями… Папой. Говоря в общих чертах, был жесткий контроль, высокие требования и множественные ограничения. Его уход из семьи стал для меня большим облегчением, однако зачатки депрессии уже были, и последствия мне пришлось разгребать самостоятельно, в том числе селф-харм.
Я просто пыталась отвлечься от тревоги. Происходит этот акт селф-харма, и на какой-то период тебя отключает. Ты смотришь в точку и вообще ничего не чувствуешь, все мысли сосредотачиваются на физической боли. Однако скоро это стало потребностью. Я не соображала, что делаю в этот момент, меня перемыкало, а разум окутывал туман. Позже я приходила в себя, смотрела на руки в крови, и не понимала, зачем это было сделано. Но я уже никак не могла это все прекратить. Оно происходило само.
В 14 лет я столкнулась с анорексией. Впрочем, сначала я и не думала, что у меня есть какое-то заболевание. В тот период ушла детская полнота, и мне понравился мой внешний вид — я решила, что хочу сохранить этот результат и просто начала следить за питанием. Сначала уменьшила количество сладостей, потом перестала есть после шести, затем уменьшала свои порции. Мне хотелось добить цифру на весах, сделать ее как можно меньше: не 49, а 48, не 48, а 47 и меньше, меньше. Я поняла, что что-то не так, когда стала весить где-то на 20 килограмм меньше, но видела в зеркале ровно то же, что и раньше. Появился страх сделать лишний глоток воды, страх откусить огурчик, и я начала вызывать рвоту. Лишь тогда у меня возникло подозрение, что что-то не так.
Первое время друзья говорили мне, что мои пищевые привычки стали очень нездоровыми, но меня больше волновал результат. Потом же я не обратилась за помощью, потому что боялась растолстеть. Мама тоже заметила резкую потерю веса, отказ от еды. Тогда она отвела меня к терапевту, он же направил нас к психиатру, но мы так и не обратились к нему.
Примерно в это же время ко мне применялись очень жестокие действия: несколько раз избили, попытка убийства… И когда я обратилась за помощью к психотерапевту, оказалось, что у меня есть еще и посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР).
Однако больше всего меня волновало мое бессилие, но поговорить об этом с мамой я просто… просто не могла. В 15 лет я поняла, что это стало совсем невыносимым, что вот-вот могу наложить на себя руки и решилась. Мы сидели в соседних комнатах, и я написала ей в мессенджер, мне было проще обсудить это по переписке нежели лично. Я попросила отвести меня к психиатру, но мама долго упиралась: «Зачем? Ты что больная? Зачем тебе это нужно? Тебя после этого на работу не примут…»
Спорили мы около двух недель, сошлись на том, что сходим к психологу и только по его направлению к психиатру. Честно говоря, я сразу понимала, что меня положат в психбольницу, но, наверное, маме так было проще. Она боялась, что меня напичкают таблетками, и я стану «овощем». Этого и я побаивалась, потому что подбор лекарств — дело тонкое и не всегда успешное. Еще она думала, что меня поставят на психиатрический учёт.
«Психиатрический учет — устаревшее юридическое понятие, означающее регулярное наблюдение за пациентом, контроль его состояния в амбулаторных психиатрических учреждениях.
Факт такого наблюдения часто приводил к социальным ограничениям.
В начале 1990-х годов понятие «психиатрический учет» в РФ было официально отменено. Вместо него были официально введены понятия «консультативно-лечебная помощь» и «диспансерное наблюдение»».
Я говорила маме, что учета уже давно нет, теперь врачебная тайна превыше запроса работодателя. Но окончательно она к этому прислушалась только после консультации со специалистами. Они объяснили, что у меня депрессия в тяжёлой стадии, и это действительно нужно лечить, пока не поздно/как можно скорее. Тогда мама поняла, что я не преувеличиваю. И через несколько дней мы поехали в указанную нам психиатрическую больницу.
По дороге в психбольницу я ни о чем не волновалась, наоборот, это было для меня выходом. Я хотела, чтобы мне помогли, и всё это закончилось. Успокаивали слова друзей, которые уже лежали там. Они рассказали, что ничего жуткого в психиатрической больнице нет: никаких мягких стен, смирительных рубашек и пыток током. Единственным страхом стал набор веса — у некоторых препаратов есть такая побочка. Однако после выписки оказалось, что я даже скинула пару килограмм.
«Помню, как за пару дней до отправления в психбольницу, я стояла у зеркала и прощалась со своим телом. Тогда я думала, что выйду из отделения толстой».
В больнице со мной еще раз поговорил психиатр и убедился, что мне действительно нужно лечение. Меня определили в острое отделение.
Разница между свободным и острым отделениями в разрешенных вещах. В первом пациенты могут свободно пользоваться телефонами, ручками, тетрадями с железными колёсиками, скрепками, вроде даже можно использовать распыляющие антиперспиранты. Плюс, у пациентов из свободного отделения есть возможность выходить из палат без разрешения санитаров. Но по правилам острого отделения вы в определённое время должны быть в палате, в другое в игровой, но об этом немного позже.
В общем, в тот день мама подписала согласие на мое лечение в психбольнице. Я тоже что-то подписала… помню мне давали бумаги, в которых я должна была указать, кто может знать о моём лечении. Я вписала только маму и её номер телефона. А дальше был досмотр моих вещей, часть из которых выложили, мне дали уютную голубую пижамку. Однако, когда я зашла в отделение, меня встретила очень агрессивная санитарка. Тут я поняла, что придётся вести себя тише воды, ниже травы. Всё же я была отрезана от мира, а значит, нужно научиться уживаться со здешними обитателями.
По пути в палату я увидела «овощей», которых называли так из-за их медлительности и заторможенной реакции. Позже я узнала, что такое бывает из-за неправильно подобранных лекарств, но в моменте это немножечко насторожило: «Не сделают ли меня такой?» И с одной стороны я понимала, что такой цели у психиатров нет, но с другой… ну, а вдруг? А вдруг? Тогда же я увидела девочку лет 14, она — ментальный инвалид с рождения. Циклится на некоторых вещах, говорит одни и те же фразочки из мультиков, например, «Тетя Мотя». Собственно, именно это прозвище за ней и закрепилось. А в тот момент я испугалась, что все пациенты в остром отделении такие — и мне банально не с кем будет общаться. К счастью, скоро я увидела другую девочку, которая меня успокоила и объяснила, что тут таких человек пять, а остальные с сохранным интеллектом.
Каждый день мы проживали по одному и тому же сценарию. Важно сказать, что суть психиатрической больницы, особенно острого отделения, заключается в том, чтобы вывести пациента из критического состояния и подобрать правильное лечение. После выписки он должен продолжать принимать лекарства и ходить к психологу, если ему это нужно. Можно сказать, в психбольнице занимаются подбором методов лечения. У санитаров есть возможность наблюдать за поведением пациентов. А, как известно, антидепрессанты могут придать сил человеку, но если у того есть суицидальные мысли, то результат этого энергетического подъема может стать негативным. Потому так важно наблюдение за влиянием медикаментов на конкретного человека.
Так, раз в неделю приходили психиатры. Они проводили анкетирование, анализировали наше состояние и снова уходили в свое крыло. В другое время они не появлялись, разве что в критических ситуациях.
Большую часть времени мы проводили в игровой…
Игровая — просторное помещение с условным разделением на две части: мужскую и женскую. Так, администрация старалась контролировать взаимоотношения между подростками. На обеих половинах были диваны, столы, стулья, стены были обклеены пазлами, которые собирали пациенты, также были книги, раскраски. Мой личный фаворит игровой — тренажер степпер, на котором я провела не один час.
… там можно было раскрашивать, собирать пазлы, тихо разговаривать. Иногда дежурный воспитатель включал нам фильмы, если мы тихо себя вели, или показывал, как сделать какое-нибудь оригами, поделку. Я, помимо прочего, рисовала пациентов угольным карандашом. Не скажу, что я суперхудожник, но и пара санитаров была рада получить портреты.
Уроки же у нас были… Скорее формой досуга. Большая часть пациентов были коррекционщиками, поэтому задания давали очень простые, например, переписать текст. Ну, халявные оценки то я получила, а знания… Повторила правило «ЖИ-ШИ».
Во время приемов пищи мы также принимали назначенные таблетки по необходимости, в полдник же могли перекусить тем, что нам передавала родня. Несмотря на чёткое расписание, например, в сон-час необязательно нужно было спать, я немного занималась спортом: пресс, приседания, бег на месте. А также читала книги — мне привозили новеллы Стивена Кинга. Однако, выходить из назначенного в соответствии с расписанием помещения было строго запрещено. Иной раз санитары даже отказывались выпускать в туалет, но тут дело было не в правилах, а эгоцентризме некоторых сотрудников. В большинстве случаев это действительно люди, которые чувствовали своё превосходство, какую-то власть и безнаказанность.
Поясню, при времяпрепровождении в палатах нас обычно закрывали на ключ, в первую очередь ради нашей безопасности, санитары же могли видеть все происходящее через окна из коридоров. Так, при наличии нужды ты должен постучать в дверь палаты и отпроситься, а дежурный уже отпускал по своему усмотрению, но иной раз делал это с таким превеликим одолжением, что аж тошно. Иногда перед пропуском в туалет следовал ряд унижений. Санитар буквально мог покрыть с ног до головы из-за плохого настроения или докопаться: «А зачем тебе надо в туалет?» Было видно, что они вымещают свою злость, а не беспокоятся о намерениях пациентов. Конечно, были и ответственные отзывчивые сотрудники, но «обиженных на жизнь» больше.
И да, нажаловаться на них можно было. Почти каждый день нам выделяли 2 часа на звонок домой. На одного человека отводилось только пять минут, потому что в отделении 50 человек и только 1 телефон, а рядом сидел один из санитаров, который внимательно следил за твоими словами.
Можно было и пожаловаться психиатру во время его обхода палат, но нужно было, чтобы ребята из других палат подтвердили «беспредел» конкретного сотрудника. Тогда да, ему сделают втык, и несколько дней он будет себя вести в соответствии с требованиями. Но мера неэффективная, лучше работала репутация.
В нашей психбольнице это вообще было важно. С хорошей репутацией тебе не нужно проходить девять кругов Ада до туалета, медработники больше разрешают, закрывают глаза на что-то. Поэтому приходилось во многом себя сдерживать:
Мне действительно помогла изоляция от внешних факторов, которую обеспечивала психбольница. Этот маленький мирок я могла контролировать, всегда знала, что будет завтра и просто проводила время с друзьями, наблюдала за санта-барбарой, что устраивали ребята и наслаждалась этой тишиной. Однако спустя месяц ко мне отдельно подошел психиатр и сказал о том, что мне пора выписываться. Тогда я смогла уговорить её оставить меня ещё на недельку, но после состоялся серьёзный разговор. Она убедила меня, что рано или поздно всё равно придётся адаптироваться во внешнем мире: «Ты не можешь здесь жить вечно. У тебя уже госпитализм начинается».
Госпитализм — ухудшение состояния здоровья больного в результате длительного пребывания в стационарных лечебных учреждениях.
Я согласилась и, так, спустя пять недель оказалась дома. После лечения в психиатрической больницы мне действительно стало легче. У меня уже не было бесконтрольного селф-харма, не было навязчивых суицидальных мыслей, я шла на контакт с людьми и стала стараться влиться в эту жизнь.
Так что… вроде как…
…хэппи-энд.
Во время лечения я увидела на практике, какие стереотипы оказались правдой, а какие лишь байками. Больше оказалось вторых, но и с чем-то я частично столкнулась.
В психбольницу могут забрать принудительно. Зависит от ситуации. Могут забрать только в трех случаях:
В других случаях всегда есть возможность написать отказную от лечения.
Плохие условия проживания. На самом деле, везде по-разному. Где-то действительно плохие, но у нас могу отметить только поведение некоторых работников. То есть у нас всегда было чисто, хорошее питание, как в летнем лагере: первое, второе и компот. Однако среди санитаров встречались люди, которые, чувствуя свою безнаказанность, могли грубить, игнорировать вполне адекватные просьбы, в общем, как-то самоутверждаться засчет пациентов. Психиатры были хорошие, им даже можно было пожаловаться на поведение санитаров, что действовало некоторое время. Но затем всё снова повторялось. Были и хорошие люди, но неприятных как будто бы больше.
В псих больницах делают из людей «овощей», чтобы с ними было легче работать. Нет, это никому не нужно. Однако такое может произойти случайно, если пациенту подобрали неправильные препараты. Это бывает редко — только если у человека очень тяжелое заболевание, например, шизофрения в остром психозе. Но если пациент становится «овощем», это сразу же пытаются исправить: снижают дозу препаратов, ставят капельницу, чтобы очистить организм, подбирают другие лекарства. Намеренно никто не пытается сделать человека «овощем».
После лечения бывшего пациента не возьмут на хорошую работу. Это миф, но, конечно, есть места, куда могут не взять. Например, профессии, связанные с политикой или космосом. Хотя и там есть способы это обойти. Эта информация была публичной, когда был учет. Сейчас же никто не может так легко узнать о твоем состоянии и заболеваниях.