Как я научилась принимать шрам моего ребенка: честная колонка одной мамы

Когда с нашими детьми что-то случается, все мы переживаем и волнуемся — это естественная реакция. Но как быть с реакцией на последствия травмы, которую получил ребенок? Надя Кораблева делится своим опытом принятия шрама, оставшегося на брови ее сына после того, как он ударился об угол кровати.
Коллаж Елизаветы Стрельцовой

Это случилось осенью, в октябре, моему сыну было почти три года. Утром мы собирались в детский сад. Перед выходом я хотела еще раз проверить, выключила ли плиту на кухне, ребенок был в спальне. Крик. Кровь. Разбитая бровь. Оказалось, что под матрасом в деревянной основе кровати был угол, о существовании которого я никогда не задумывалась. Никакой защитной наклейки на нем, конечно, не было.

Ребенок плакал недолго, кровь тоже быстро остановилась, мы заклеили все большим пластырем и поехали к нашему доктору. В принципе, я была довольно спокойна. До тех пор, пока врач не сказал: «Не знаю, зашивать или заклеивать. Рана небольшая, но глубокая. Езжайте в травмпункт, нужно второе мнение».

С подкосившимися ногами мы поехали в травмпункт.

Нас приняли быстро. Травматолог вышла и сразу же подарила Леве маленькую резиновую уточку-медсестру для купания. Ребенок был напряженным, но улыбнулся. Врач попыталась заговорить с ним на немецком. Здесь нужно добавить пару вводных: мы живем в Германии, но мой сын пока плохо говорит по-немецки, потому что только недавно начал ходить в местный садик, а дома мы с ним говорим на своих родных языках. Я сказала врачу, что немецкого ребенок пока не понимает, но может изъясняться по-русски или по-итальянски. «Ну тогда я позову сейчас доктора Пинелли!

Это важно, мальчик ведь у вас первый раз в больнице и нужно, чтобы он хотя бы что-то понял и чтобы у него осталось хорошее впечатление», — сказала врач. Я подумала, что хорошее впечатление вряд ли может остаться у того, кто пришел в больницу с раной на лице. Но через минуту в кабинет уже зашел сияющий доктор Пинелли и я поняла, что она имела в виду. Он тут же взял Леву за руку и спросил, какое мой мальчик любит есть мороженое, а потом пять минут рассказывал что-то про лимонный сорбет и страчателлу.

Да, пока ранку заклеивали, мы держали ребенка вчетвером с медсестрами и он орал. Но когда все закончилось, доктор Пинелли объяснил моему сыну, что не надо трогать пластырь руками и что недалеко от больницы есть лавка с мороженым.

Мы вышли на улицу. Я была готова разреветься от того, насколько человечным был этот опыт. Параллельно в моей голове крутилась история о том, как мой маленький брат засунул в нос копеечную монету, и врачи вначале 15 минут отчитывали маму за то, что она недосмотрела за ребенком, и только потом помогли освободить его дыхательные пути.

Через десять дней моему сыну сняли специальный стягивающий пластырь и мы стали заклеивать ранку обычным детским пластырем с пиратами. Лева просто заливался от гордости. Он — пират. Даже его лучший друг вымаливал у меня такой же пиратский пластырь, чтобы хоть как-то приблизиться к левиным достижениям.

А вот я в тот период спала очень плохо. Ночами я гуглила знаменитостей со шрамами на лице (их, кстати, оказалось немало, но отчетливей всего я помню Джуда Лоу и Елизавету Боярскую). А утром я обзванивала кожных специалистов и спрашивала их о способах удаления шрамов во взрослом возрасте. Когда ребенок засыпал, я наклеивала ему на лоб шраморассасывающий пластырь. Потому что пластыря для моей материнской души еще не изобрели.

Почему я так переживала? Мне трудно было принять тот факт, что ребенок не всегда будет таким, каким он родился, что будут травмы, будут болезни? Или это безумное чувство вины из-за того, что я не наклеила защитную наклейку на тот угол и не смогла предостеречь сына? Или я боялась, что Лева вырастет и возненавидит меня за то, что я недосмотрела за ним в тот октябрьский день (а может быть, даже подаст в суд? в интернете пишут даже про такие варианты)? Не знаю. Наблюдение мужа о том, что у Левы будет шрам в форме озера Комо, меня не утешало.

Бывали дни, когда мне хотелось написать руководителям всех мебельных фабрик, чтобы они перестали производить мебель с острыми углами. Ну в самом деле, делать мебель без острых углов, это что – очень сложно? Казалось, что все дизайнеры интерьеров просто устроили заговор против родителей и детей. Весь мир для меня на какое-то время превратился в собрание острых поверхностей. А людей я стала делить на две категории: те, у кого был шрам на брови, и те, у кого его не было. Я заходила в метро и всех сканировала по этому принципу.

В другие дни хотелось заспамить все фармакологические концерны: ребята, почему у вас до сих пор нет вещества, которое можно было бы налить на рану, чтобы она заросла без шрамов, ну как же так?

Знакомые говорили: «Шрамы только украшают мужчину, у тебя же не девочка, что тут переживать». Или: «Лицо без шрама — это все равно что слишком новые ботинки, не интересно!». Я знаю, все хотели меня поддержать. И я очень благодарна всем моим родным и друзьями, которые были готовы выслушивать мою бесконечную рефлексию о шрамах. Спасибо им -- слушать вообще ведь часто труднее, чем говорить.

Где-то через два месяца после травмы меня немного отпустило. Помогло, как и бывает с детскими проблемами, время (ну и, наверное, шраморассасывающий пластырь). Отметка на брови из ярко-красной стала светло-розовой. Мы поехали в гости к моим родителям на новогодние каникулы в Россию. Мне хватило сил перестать наклеивать сыну пластырь и научиться смотреть на его шрам. Кажется, во второй день мы пошли гулять во двор на площадку. Там почти никого не было. Только одна бабуля с внучкой, да и то в другом углу, в песочнице. Но в какой-то момент бабка спикировала на нашу горку, посмотрела на меня и сказала: «А это у него что там на брови — шрам? Ай-ай-ай! Что ж вы так недосмотрели-то?». Захотелось достать самый большой пластырь из кармана и просто заклеить ее рот.

Я пишу этот текст летом, с момента травмы прошло больше полугода. Шрам моего ребенка превратился в тонкую белую полосочку, как и говорили врачи. Да, я вижу его. Но те, у кого нет специальной оптики, такие следы на коже не замечают.

У меня у самой на лице два шрама. Один маленький под губой — брат запускал вертолет на дистанционном управлении, и вертолет почему-то приземлился мне в зубы. Эту белую полоску сейчас вижу только я. Второй шрам покрупнее, на лбу слева около виска. Мне было четыре, я играла во дворе одна и прыгала перед бетонным столбом. Не помню, в чем конкретно заключался смысл игры и почему я прыгала по направлению к столбу. Финал нетрудно предугадать: я сильно разбила лоб. Крови было много, я решила, что сейчас умру и спряталась в кусты, чтобы никто не заметил моей смерти. Когда мама нашла меня, она залила мне лоб зеленкой. Эти шрамы никогда не мешали мне жить, я никогда никого не винила в их существовании и тысячу лет о них не вспоминала. До того самого дня в октябре.

Интервью «Увидеть, что даже после смерти ребенка родители могут улыбаться, есть, дышать, ходить»
Интервью руководителя программы перинатальной паллиативной помощи «Дома с маяком» Оксаны Поповой.
Мнения «Бесчувственная ведьма»: дочь обиделась на мать за отказ подарить ей свадебное платье
Женщина отказалась отдавать девушке наряд, в котором сама когда-то выходила замуж. Права она или нет?