«Раз так, сегодня никакого телевизора!» Отрывок эссе «Как роман» Даниэля Пеннака

Права читателя начинаются с права не читать.

Дети совсем не читают, только смотрят телевизор и играют в телефон? Как же так! В своем эссе писатель и педагог Даниэль Пеннак размышляет на эту тему. С разрешения издательства «Самокат» публикуем фрагмент книги о счастье читать и о том, как не нужно заставлять детей это делать.

17

Итак, не остыв еще от пережитого восторга, он приходит из школы, гордый собой, даже, пожалуй, счастливый. Он демонстрирует чернильные пятна на пальцах, словно ордена. Паутина проб четырехцветной шариковой ручки — его почетное украшение.

Счастье пока еще перевешивает тяготы школьной жизни: несуразно долгие дни, строгость учительницы, гам и толкотню в столовой, завязки сердечных драм…

Он приходит домой, открывает ранец, хвастается своими достижениями, он воспроизводит волшебные слова (не «мама» — так «папа», или «кот», или «дом», или свое собственное имя…).

На улице он становится неутомимым эхом могучих рекламных посланий… РЕНО, САМАРИТЕН, ВОЛЬВИК, КАМАРГ — слова падают к нему с неба, их разноцветные слоги вспыхивают во рту. Ни одного моющего средства не пропустит этот охотник за криптограммами:

— «Чис-то Тайд» — что значит «чистотайд»?

Ибо пробил час вопросов о главном.

18

Что нас ослепило? Его энтузиазм? Уверенность, что ребенку достаточно радоваться словам, чтобы справиться с книгой? Или убеждение, что умение читать развивается само собой, как прямохождение или речь — в сущности, еще один видовой признак?

Как бы то ни было, тут-то мы и решили положить конец нашим вечерним чтениям.

Школа учит его читать, он этим загорелся; поворотный пункт в жизни, очередная ступень самостоятельности, как в свое время первые шаги, — вот что мы сказали себе, да практически и не сказали, настолько дело казалось нам «естественным» — просто еще один этап бесперебойной биологической эволюции.

Теперь он был «большим», мог читать сам, мог один, без поддержки, идти по территории знаков…

И вернуть нам наконец наши четверть часа свободы.

В своей новоиспеченной гордости он не очень-то и противился. Он забирался под одеяло — раскрытый «Бабар» на коленях, складка отчаянной сосредоточенности между бровей: он читал.

Успокоенные этой пантомимой, мы выходили из комнаты, не понимая — или не желая себе признаться, — что ребенок сначала осваивает не действие, а внешнее проявление действия и что если такая игра на публику и помогает научиться, то самое первое ее предназначение — угодить нам и заглушить этим свою неуверенность.

19

Нет, мы не забыли о своих родительских обязанностях, ничего подобного. Мы не забросили его, препоручив школе. Напротив, мы неусыпно следили, как идут у него дела. Учительница знала нас как родителей внимательных, не пропускающих ни одного собрания, «идущих на контакт». Мы помогали ученику с домашними заданиями. И при первых же заминках в чтении, свидетельствующих о том, что он начинает выдыхаться, мы проявили твердость: он должен непременно прочитывать вслух положенную страницу в день и понимать смысл прочитанного.

Не всегда это было легко.

Родовые муки с каждым слогом.

В усилии сложить слово теряется его смысл.

Смысл фразы распадается на атомы слов.

Еще раз с самого начала.

Все заново.

Неустанно.

— Ну, так что ты сейчас прочел? Про что здесь говорится?

И это — в самое неподходящее время дня. То он только что из школы, то мы — только что с работы. То он на пределе усталости, то мы на исходе сил.

— Ты совсем не стараешься!

Раздражение, крик, демонстративный уход, хлопанье дверьми — или упрямое:

— Еще раз, с начала и до конца!

И он начинал еще раз, перевирая каждое слово дрожащими губами.

— И нечего мне тут комедию ломать!

Но его мука не была притворной. Настоящая мука, неконтролируемая, ею он высказывал нам свое горе — оно именно в том и состояло, что он больше ничего не контролировал, больше не справлялся с ролью так, чтоб мы остались довольны; а источником этого горя был не столько наш гнев, сколько скрываемая за ним тревога.

Ибо мы были встревожены. Тревога очень скоро заставила нас сравнивать его с другими детьми его возраста. И расспрашивать наших знакомых Имярек, у которых дочь, — нет-нет, никаких проблем со школой и читает, да, прямо запоем.

Может, он плохо слышит? Может, дислексик?

Неужели школьная дезадаптация? А вдруг он умственно отсталый?

Всевозможные обследования: аудиограмма — нормальней не бывает. Диагноз логопедов — самый утешительный. Психологи не видят причин для беспокойства.

Тогда что же?

Лень?

Просто-напросто лень?

Нет, он двигался в своем ритме, вот и все, а этот ритм не обязательно тот же, что у кого-то другого. Не существует всегда равномерно поступательного движения жизни, есть ритм ученика-читателя. В этом ритме бывают свои ускорения и свои внезапные откаты, свои периоды ненасытности и долгие сиесты переваривания, свое стремление к успеху и свой страх не оправдать надежд…

Вот только мы — «педагоги» — мы-то ростовщики, не признающие отсрочек. Держатели Знания, мы ссужаем его под проценты. Должен поступать доход. И в срок! Иначе мы усомнимся уже в себе.

20

Если, как постоянно говорится, мой сын, моя дочь, молодежь — не любят читать (глагол выбран верно — именно любовь тут и ранена), не надо винить телевизор, наше время, школу. Или все вместе, если угодно. Но прежде зададим себе вот какой вопрос: что мы-то сделали с идеальным читателем, каким был наш ребенок в те времена, когда сами мы были сразу и сказителем, и книгой?

Мы же предали его! Да еще как!

Когда-то мы составляли — он, сказка и мы — нераздельную троицу, воссоединявшуюся каждый вечер; теперь он оставлен один на один с враждебной книгой. Легкое течение нашей речи делало и его невесомым; теперь непроглядное кишение букв душит самую попытку предаться мечте.

Мы приобщили его к путешествиям со скоростью мысли; теперь он раздавлен тупостью усилия.

Мы одарили его вездесущностью — теперь он узник своей комнаты, класса, книги, строки, слова.

Куда же спрятались волшебные персонажи: братья, сестры, короли, королевы, все гонимые злодеями герои, которые избавляли его от груза бытия, призывая к себе на помощь? Возможно ли, чтобы они были как-то связаны с этими жестоко расплющенными следами чернил — буквами?

Возможно ли, чтобы эти полубоги были так мелко искрошены и сведены к типографским значкам? Чтобы книга превратилась вот в этот предмет? Странная метаморфоза! Обратная магия. И он, и его герои вместе задыхаются в толще книги!

И не меньшая метаморфоза — ожесточение, с каким папа и мама, не хуже чем учительница, требуют, чтобы он высвободил замурованные грезы.

— Ну так что же произошло с принцем? Говори, я жду!

И это — родители, которые, читая ему сказки, никогда, никогда не трудились выяснять, понял ли он, что Спящая Красавица уснула из-за того, что укололась веретеном, а Белоснежка — из-за того, что съела яблоко. (Кстати, ни с первого, ни со второго раза он по-настоящему и не понял. В сказках было столько чудес, столько красивых слов, и все его так волновало! Он сосредоточенно дожидался своего любимого места, повторял его про себя, когда до него доходило дело; а там уж проступали другие, более темные, где завязывались все тайны, но мало-помалу он понимал все, абсолютно все, и прекрасно знал, что Красавица спала из-за веретена, а Белоснежка — из-за яблока…)

— Отвечай: что произошло с принцем, когда отец выгнал его из замка? Мы настаиваем, настаиваем. Господи боже, это ж в голове не укладывается — чтобы мальчишка не мог понять содержание каких-то 15 строк! 15 строк, было бы о чем говорить!

Раньше мы ему читали — теперь мы за ним считаем.

— Раз так, сегодня никакого телевизора! Так-так… Да…

Телевизор, возведенный в ранг награды, — а чтение, соответственно, низведенное в разряд повинностей… Наша находка, не чья-нибудь.

Ликбез «Мастурбация — это соло-секс». Гид по самоудовлетворению в разном возрасте
Совмещаем приятное с полезным и не пропускаем реальные поводы для беспокойства.