«Почему я вспоминаю музыкалку как страшный сон». Письмо читательницы

«Во всей этой истории никому не было дела до того, чего хочу я».

Коллаж Лизы Стрельцовой

Наверное, моя судьба была предрешена еще задолго до моего рождения. В доме было пианино. Ну как «было» — его достали, урвали, каким-то чудом отхватили у перекупщиков. Модель — лакированная «Лирика». Советский люкс.

Вначале пианино стояло в бабушкиной квартире. Когда мы приезжали к ней на выходные, мне разрешали на нем бренчать. Потом пианино переехало в наш дом, а меня записали на подготовительный курс музыкальной школы. Мне было пять лет. И вдруг выяснилось, что на пианино играть совсем нельзя — надо тренировать руку: катать по закрытой крышке мячики, чтобы рука сама стала похожей на шарик.


Вообще-то мечта у меня была совсем другая. Мне хотелось играть на скрипке.


Я представляла, что у меня будет маленькая красивая подушечка с цветочками, которую мы сошьем вместе с мамой, и эта подушечка будет лежать под скрипкой на моем плече. Но после прослушивания в музыкальной школе специальная комиссия распределила меня на «ф-но». Для родителей в этом был неоспоримый плюс: «ф-но» у нас дома уже было, а скрипки — нет.

Интересное по теме

«Ты вырастешь и не станешь счастливой»

Помимо перекатывания мячика, теперь мне нужно было делать много других странноватых упражнений. Высоко поднимать пальцы, как будто они лошадки, каким-то специальным образом цепляться за крышку пианино, чтобы натренировать волшебную «подушечку» — не ту, о которой я так мечтала, а некую подушечку на пальцах, чтобы звук был мягким, тонким, упругим или еще каким-то другим, как того могла бы пожелать моя учительница.

Теперь немного о ней, о Людмиле Артемовне. Она казалась невероятной — с греческим профилем, как будто сошедшая с античной вазы. Мы работали на результат: участие в конкурсах, поступление в музучилище, где-то далеко на горизонте мерцала карьера соло-пианистки (как будто такая карьера была хоть сколько-то реалистичной). Несколько раз я готовила программу вместе со струнным ансамблем. Когда заикнулась учительнице о том, что могла бы представить себе путь музыканта в камерном ансамбле, Людмила Артемовна скривилась. На ее фабрике вытачивали только солистов.


Вообще я для моей учительницы никогда не была, как говорится, good enough — достаточно хороша.


Однажды она позвонила нам домой накануне моего дня рождения и сказала, что снимает меня с предстоящего конкурса, потому что моя программа еще не «сидит». Психология, эмпатия? Нет, не слышали. Пытались ли мои родители защитить меня от Людмилы Артемовны, перевести меня к другой учительнице? Нет, потому что для них самих она была — беспрекословное светило.

Мама, надо отдать должное, училась в музыкальной школе практически вместе со мной, на равных. Она не только водила меня на все занятия, но и сидела на них и писала в дневник комментарии учительницы слово в слово. Здесь легато, там стаккато, тут модерато, а тут вовсю аллегро. В первое время занятий специальностью (то есть фортепиано) было два в неделю, потом их стало четыре. Мама работала на полставки на основной работе. Вторую половину ставки она как будто была стенографисткой в музыкалке.

Интересное по теме

Скоро в школу: 17 токсичных учительских стратегий

Дома надо было тоже много заниматься. Вначале час в день, потом — два, три, пять, шесть. В общеобразовательной школе отнеслись к этому с пониманием и дали мне свободное посещение. Гаммы, этюды, прелюдии, фуги, мазурки — все нужно было учить наизусть. Когда я спрашивала маму, как звучит и могу ли я перестать заниматься, она отвечала: «А ты как сама думаешь?» Это было невыносимо. Мне, ребенку, нужно было позитивное подкрепление — и было совершенно непонятно, что я могу сделать, чтобы наконец его получить. Наверное, заниматься не шесть часов в день, а восемь. Но вообще всегда было к чему стремиться.

Шли годы, приближался момент поступления в училище. На одном из прослушиваний у меня проскочила фальшивая нота в прелюдии и фуге соль-диез-минор Иоганна Себастьяна Баха. И вот уже незнакомая профессор из училища сдвинула брови и просто спросила у меня, могу ли я себе представить, что буду заниматься в жизни чем-то другим. Я ответила: «Да». Мы вышли с прослушивания, и я сказала маме: «С меня хватит». Мне было 14 лет. Все, что мы все так долго строили, было разрушено. Еще много-много лет после этого мне было невыносимо больно прикасаться к клавишам. Лакированная «Лирика» так и стояла в моей комнате. С закрытой крышкой.


Сейчас я думаю, что умение играть на каком-то музыкальном инструменте не обязательно надо превращать в специальность, но оно может поддержать человека в трудную минуту.


В конце концов музыка ведь правда дарит хоть и временное, но ощущение гармонии. И когда играешь Гайдна, кажется, что мир хотя бы на несколько минут приходит в порядок. Это творчество, это счастье, это радость. И если где-то в той же сонате Гайдна у тебя проскользнет фальшивая нота, никто ведь от этого не погибнет?

А еще практика игры на инструменте учит тебя тому, что некоторых вещей нельзя добиться за пару часов — нужен длительный ежедневный труд, маленькие шажки, и тогда в какой-то момент у тебя наконец зазвучат этюды-картины Рахманинова. Но мой опыт хождения в музыкальную школу как будто отобрал у меня все эти знания и подменил их одним большим токсом. Во всей этой истории никому не было дела до того, чего хочу я. За целями и достижениями не было видно самой дороги. И я знаю, что нас, таких ошпаренных музыкалкой, много. И Людмила Артемовна до сих пор снится не мне одной.

Впервые текст был опубликован в Chips Journal 26 апреля 2022 года.

Новости Мама четверых детей использовала грудное молоко вместо ботокса
Однако эксперты утверждают, что это не приносит пользы коже.
Мнения «Муж содержит меня, и это убивает все сексуальное влечение». Как связаны либидо и декретный отпуск?
И может ли финансовая зависимость от мужчины отбить желание заниматься с ним сексом?