Полине говорили, что она станет овощем. Сегодня у нее 20 лет ремиссии, счастливая семья и много энергии для жизни.
В 19 лет Полина Луноцвет попала в психиатрическую больницу с острым психозом. Ее привязывали к кровати, лечили сильнодействующими препаратами, поставили диагноз «шизофрения» и прочили жизнь с тяжелыми ограничениями.
Прошло 20 лет. Полина в длительной ремиссии. У нее любимый муж, дочери, книга о пережитом опыте и много творческих планов. Полина рассказала НЭН, как начиналась болезнь, что происходило в психиатрической больнице и как ей удалось вернуться к полноценной жизни.
Весна 2006. Мне 19. Мои руки привязаны тряпками к металлической кровати. Решетки на окнах. Вокруг желтые стены и пестрые халаты. В палатах нет дверей, как и в туалете. Мобильные запрещены. Российская провинциальная психушка, какой ее видела я, очень отличается от того, что показывают в американских фильмах, — там нет белых мягких стен и смирительных рубашек.
Как я позже узнала, психоз может случиться и у человека без ранее диагностированного психиатрического заболевания. Триггерами могут послужить острые инфекции, интоксикация, эндокринные нарушения, травмы.
Незадолго до психоза я сильно переболела, а еще впервые по-настоящему влюбилась. В анамнезе — длительная депрессия с подросткового возраста, которой врачи не придали особого значения: со мной никто толком не поговорил, меня не направляли на терапию, хотя я регулярно мечтала о суициде.
Находясь в лихорадочном состоянии, я перестала спать и постепенно теряла границы реальности. Слышала «голоса» и по их «наущению» совершала странные поступки. А потом исписала маркером подушку и стены в комнате, разрисовала компьютер и пыталась его сломать, нажимая все подряд, выкинула вещи из окна. Когда вечером мама вернулась с работы и увидела это, она вызвала скорую.
Приехала спецбригада — врач и санитары. У меня в голове тогда была двойная реальность: я знала, что мы едем в психбольницу, но в то же время верила, что меня везут к объекту моего обожания. Санитары подыгрывали мне и говорили комплименты, так что я прониклась к ним доверием.
После беседы с врачом у меня взяли согласие на госпитализацию. Я объявила себя королевой психбольницы и воображала, что у меня берут автограф.
Меня переодели в халат, ватник и калоши, и санитар под руку повел меня в «острое» женское отделение. В палате было около сорока пациенток. Я принимала всех женщин за своих родных и знакомых, пыталась общаться с ними. Пациентки были разных возрастов, вели себя спокойно.
Поскольку у меня было искаженное восприятие реальности и я пыталась сбежать, меня привязали к койке (на больничном жаргоне это называется «положить на вязки»). Когда я лежала «на вязках», я просилась в туалет. Медсестра принесла мне судно и, когда у меня не получилось облегчиться прилюдно, в неудобной позе лежа на спине, наорала и отвесила мне оплеуху, уличая во лжи.
Я чувствовала несправедливость, но сделала медсестре комплимент: она была очень красивой. Прав своих я тогда не осознавала и не могла их отстаивать. Я не чувствую себя обиженной или униженной — я всего лишь попала в систему, которая немилосердна и к пациентам, и к медикам. Сейчас я спокойно вспоминаю про этот эпизод — и стараюсь лишний раз «сводить себя в туалет», когда есть такая возможность.
Пить «на вязках» не полагалось, а от лекарств сильно пересыхало во рту. Сколько времени я провела в таком состоянии, я не помню: у меня тогда еще было спутанное сознание. Наверное, меня привязывали неоднократно в течение нескольких дней.
Для меня «острое» отделение ощущалось как тюрьма на минималках. Свободу там ограничивают очень существенно. Я до сих пор всегда ношу с собой воду, даже на ночь беру в постель пару бутылок — дикую жажду «на вязках» тело не забывает.
Потом привезли новую пациентку — худенькую блондинку лет тридцати, уверенную в себе и позитивную. Она показалась мне самой разумной и адекватной в этом учреждении. Эта девушка спокойно поговорила со мной на равных и объяснила, чего от меня хотят и как я должна себя вести, чтобы меня отвязали. Она «взяла меня на поруки», и меня освободили от «вязок».
Через пару недель меня переселили на другую койку, а через месяц — в другую палату, где лежали пациентки в более стабильном состоянии. Там уже были шторы на окнах и покрывала на кроватях.
Девушка, которая помогла мне освободиться от «вязок», стала моим ангелом-хранителем в больнице. Вокруг нее сформировалась тусовка интересных и приятных мне девушек. Мы общались, делились едой из передачек, вместе делали зарядку.
В семь утра медсестры будили нас бодрыми возгласами: «Девочки, встаем, сиськи-письки моем, кровати заправляем, порядок наводим!» Потом завтрак, прием лекарств. Сестры в «остром» отделении заглядывали в рот и проверяли, проглотила ли я все таблетки.
Дальше — обход врачей. Время от времени нас водили к специалистам на территории больницы — гинеколог, психолог, флюорография. Каждый будний день были «летучки» врачей, во время которых нельзя было выходить из палаты. В это время мы с подругами делали зарядку, лежа на кроватях. Просто сидеть было мучительно: неусидчивость — частая побочка от лекарств.
Пока я была в неадеквате, ко мне никого не пускали. Когда я немного пришла в себя, мне разрешили посещения. Ко мне стали приходить мама, тетя и близкая подруга детства — она была в курсе происходящего с самого начала. Неофициально посещения допускались каждый день.
В столовой кормили плохо, поэтому мне приносили еду и питьевую воду из дома. Душ открывали на пару часов в день. Чтобы все успели помыться, пока одна пациентка мылась, следующая раздевалась рядом. Ноль личного пространства. Централизованных прогулок не было. По разрешению врача и «под роспись» родные выводили меня гулять по территории больницы.
Вечером можно было пользоваться проводным телефоном на посту медсестры. Иметь мобильные телефоны при себе тогда запрещалось.
Меня и других пациенток заставляли «помогать по отделению» — мыть пол и делать то, на что не хватает санитарок в штате. Если ты обладала достаточной моральной устойчивостью, чтобы не поддаваться давлению и не пугаться угроз «иначе тебя никогда не выпишут», этой повинности можно было избежать. Также общественно полезным трудом можно было заслужить кипяток для чая вечером.
Все это время мне очень хотелось домой, к маме. Я часто плакала и молилась, порой охватывало отчаяние, казалось, что меня никогда не отпустят.
Я провела в больнице полтора месяца. Меня выписали «под мамину ответственность», и я продолжила лечиться дома. В больнице мне поставили шизофрению. Хотя прямо ни один врач диагноз не называл — мне пришлось гуглить шифр, указанный в справке для университета.
Узнав диагноз, я испытала шок и отчаяние. В то же время появилась какая-то определенность. Но я до сих пор не знаю, был ли этот диагноз точен. Тогда никто не объяснил мне, почему его поставили. Я пришла к мысли, что диагноз не определяет меня как личность.
Дома я строго по часам принимала таблетки. В какие-то периоды их заменяли инъекциями пролонгированного действия, которые ставили раз в месяц. Но как ни меняли лекарства, я плохо переносила лечение и не могла толком функционировать. Нейролептики давали много неприятных побочек. При этом мне повезло: я жила с мамой, которая меня кормила, одевала, покупала мне лекарства, выводила гулять и вывозила на озеро.
Раз в месяц я отмечалась у психиатра в диспансере, рассказывала о своем состоянии, получала рецепты. Как-то мы с мамой пришли на прием и попали не на моего участкового врача, а на других специалистов. В ответ на жалобы по поводу моего состояния они сказали: «Что вы хотите с вашим диагнозом? Она у вас будет превращаться в овощ, пускать слюни и ходить под себя». Пугали неизбежным возвращением в стационар.
Восстанавливалась я долго и сложно, около двух лет. У меня как будто не было сил жить. Меня вытаскивали гулять родные и подруги, но общение и активность давались тяжело.
Одна из подруг подарила мне краски, я попробовала снова порисовать, и это стало первым важным шагом возвращения к себе. Сейчас у себя в блоге я постоянно говорю о том, как важно творчество для восстановления ментального здоровья.
Меня выписали в начале лета, все каникулы я приходила в себя, а в сентябре пыталась продолжить обучение. Про психоз и больницу я однокурсницам не рассказывала: мне было стыдно и страшно, тогда это считалось клеймом на всю жизнь. Я придумала историю, что у меня возникли осложнения после гриппа. Даже близким подругам я смогла рассказать правду далеко не сразу.
Завершить учебу мне не удалось. Учиться было сложно: среди побочек лечения — неусидчивость, скованность движений, затрудненное мышление, сонливость, время от времени сильное повышение тревожности. Я дважды брала академический отпуск и в итоге честно призналась себе, что не тяну и что не так уж мне нужен этот диплом.
Все мои работы были исключительно неофициальными и по знакомству: няня, консультант в магазине, контент-мейкер для соцсетей, редактор в издательстве, где работала мама, дизайнер одежды, стилист. Бывали периоды, когда я не могла работать из-за депрессивных эпизодов и упадка сил. В 40 лет у меня нет и не было трудовой книжки.
Да, моя жизнь не вписывается в стандартные схемы, но я верю, что со временем смогу самореализоваться и стабильно зарабатывать. Ведь только недавно я в полной мере ощутила, что мои руки развязаны и у меня очень много энергии для жизни.
Через три года после больницы, когда мне было 22, в студенческой компании я познакомилась со своим будущим мужем. И это дало еще один сильный толчок моему восстановлению.
Про диагноз я рассказала сразу — на встрече коснулись темы ментальных расстройств, и я не смогла промолчать. Мой «фанфакт» про психушку все восприняли спокойно. Будущего мужа это не оттолкнуло, скорее наоборот — вызвало дополнительный интерес.
Однажды кто-то из врачей, еще когда я восстанавливалась после психоза, сказал мне, что с моим диагнозом о детях можно не мечтать. Но он оказался не прав. Сейчас у нас с мужем две дочки — трех и восьми лет.
Когда мы планировали первого ребенка, я размышляла, не обрекаю ли я свое потомство на врожденные проблемы с психикой. Я выяснила, что наследственный фактор передачи психических заболеваний действительно существует, но это лишь повышает риск, а не гарантирует, что заболевание разовьется. Если человек занимается своим ментальным благополучием и ответственно относится к родительству, у него есть шанс воспитать здоровых детей — не меньший, чем у других.
Десять лет назад я начала писать об опыте психоза, нахождения в психбольнице и восстановления. Хотелось излить боль на бумагу, высказаться. Я восстановила в памяти все свои безумные приключения и переживания — теперь они могут жить отдельной от меня жизнью и не забирать мою энергию. Все, что снаружи, — уже не внутри.
Сначала я делала отдельные записи, теперь это целая книга. Пока я думаю, как издать ее. Но она уже помогает людям — я показала текст нескольким подругам, которые тоже лежали в больнице, и им откликнулось многое из рассказанного мною. Мне не стыдно ни за мой опыт, ни за откровенность. Я считаю, что в современном мире не должно быть запретных тем, связанных со здоровьем.
В 2006 году я лежала привязанная к металлической кровати и мечтала только о свободе. Сегодня у меня есть любимая семья, две дочери, книга и ремиссия длиной в двадцать лет. Я рисую, сочиняю и иллюстрирую сказки для дочек, пишу в блог, написала книгу и обдумываю следующие. Я хочу дарить надежду людям, которых ее обычно лишают, — надежду на то, что после психоза жизнь может стать еще ярче и интереснее, чем была до.
Клуб НЭН
Школа НЭН