«Я словно играю в тетрис: на меня валятся бесконечные задачи, а я не могу их впихнуть в свою жизнь». Опыт подростковой депрессии

Полине Луноцвет 39 лет, у нее две дочери — трех и восьми лет. Она ведет блог о творчестве и материнстве, рисует арт-наив. «Моя цель — снять стигму с темы ментальных расстройств и дать людям в подобных ситуациях надежду — на лучшее будущее и счастье», — говорит Полина. В подростковом возрасте она пережила депрессию. Об этом опыте Полина рассказала НЭН.

2002 год. Одиннадцатый класс, мне 16 лет. Тетрадка в линеечку, в ней — сочинение по психологии. Справа аккуратно поставлена оценка учителя — 5. Но после этого сочинения нам домой позвонили из школы.

Тема сочинения, заданная учительницей психологии, — «Бывают в жизни минуты…». Я посвятила это сочинение депрессии.

«Желание одно — лечь и, забывшись, не думать ни о чем. Каждый предмет своим видом вызывает отвращение. Каждый человек (и прежде всего — ты сам) кажется врагом, каждое слово — издевательством. Всем что-то нужно от тебя, кроме тебя самого, такого, каков ты есть. Жизнь видится черным сгустком проблем и горестей, запутанным в серый клубок ежедневной рутины. Мир кажется страшным и враждебным, омерзительно огромным, чужим и неуютным, таким, что в нем нет места одинокому, заблудившемуся в себе человеку».

Именно так я себя и ощущала тогда. Школа давила объемами домашних заданий и требований, нас запугивали предстоящими ЕГЭ, которые вводились в стране второй год и вселяли тревогу в учителей. И те, в свою очередь, вымещали свою панику на детях.

«В голове или просто свинцовая, глухая тяжесть вместо мыслей, или стая мелких роящихся беспокойных мушек — неразрешенных проблем и вопросов».

Дома от меня не требовали отличных оценок. Я сама очень старалась учиться хорошо. По гуманитарным предметам у меня были пятерки, но тригонометрия и химия вводили меня в ступор. Мне часто ставили двойки. Казалось, что я играю в какой-то быстрый тетрис: на меня валятся бесконечные задачи, а я просто не могу их впихнуть в свою жизнь.

На уроках литературы учительница превозносила мои сочинения до небес и восхваляла успехи в олимпиадах. На математике мои умственные способности опускали ниже плинтуса, я постоянно получала двойки и плакала на уроках.

Устойчивой самооценки у меня тогда не было, как и знаний о себе. Я не могла «хвалу и клевету принимать равнодушно». И эти эмоциональные качели расшатывали мое и без того хрупкое душевное равновесие. Я всегда была ранимым, высокочувствительным ребенком, и депрессивные состояния преследовали меня и в детстве, только я не могла их как следует описать.

Мое существование в подростковые годы состояло почти полностью из учебы. Ни в какие кружки я попросту не успевала ходить. Об отношениях с мальчиками только мечтала — я считалась ботаничкой и не пользовалась популярностью. Иногда я рисовала. Гуляла и куда-то ходила крайне редко.

В сочинении я писала о том, что человек с депрессией может и самоубийство совершить. Я и сама частенько об этом фантазировала. Рисовала в тетрадках могилки с двумя датами — датой рождения и текущей датой. Хотелось покончить со всем этим поскорее. Соблазны были, но я воздерживалась, чтобы никого не огорчать.

Из школы позвонили и спросили: «Все ли в порядке у вас дома, в семье?» Мама ответила: «Да, все нормально». Она работала, была занята выживанием, как и многие другие родители. Ничего конкретного про мое сочинение и поводы для беспокойства ей не сообщили.

Я думаю, сейчас школьная система среагировала бы более оперативно, направила бы к специалистам. Тогда еще не была распространена психотерапия, мы с мамой даже не знали о такой возможности. Но в своем сочинении я писала в том числе и о целительной силе разговоров. Интуитивно я чувствовала, что человеку в тяжелые моменты необходимо, чтобы его выслушали.

В какой-то из воскресных вечеров я в очередной раз осознала, что ничегошеньки не успела из заданного на выходные, хотя и не отдыхала, а только сидела над учебниками. И во мне что-то словно оборвалось. Я залезла под стол и стала рыдать. Отчаяние охватило меня, и я ничего больше не могла делать. Родные успокаивали и поддерживали. Когда я подуспокоилась, уложили спать. На следующий день меня оставили дома, я просто лежала в кровати и слушала музыку.

Потом меня отвели к невропатологу, который выписал мне глицин, назначил какие-то обследования и выдал справку для школы. Больничный от невропатолога — это было довольно непривычно для регистратуры детской поликлиники.

Пару недель я отдохнула дома, вернулась в строй. Мне наняли репетитора по математике, и я смогла сдать ЕГЭ на четыре.

Под конец школы я начала прибегать к алкоголю в компании подруг, и это надолго стало единственной формой расслабления.

Я безуспешно пыталась вступать в отношения. Из-за неудач все глубже опускалась в депрессивную яму. Через несколько лет, уже учась в университете, на фоне особенно сильной безответной влюбленности я пережила психоз. И это стало дном, от которого я оттолкнулась. Шаг за шагом я заново училась радоваться жизни. Прошла психотерапию. И сейчас ощущаю себя счастливым человеком, хотя ощущение тетриса с сыплющимися проблемами 80-го левела порой и настигает.

Что бы я посоветовала себе в том состоянии, обладая нынешним опытом?

Поменьше грузиться учебой и переживать из-за оценок. Отказаться от олимпиад, чаще гулять и заниматься комфортной физической активностью. Не писать сочинений ночами. Больше внимания уделять рисованию и другим творческим проектам. Не прибегать к алкоголю. Учиться радоваться жизни и посильно помогать другим.

Постараться получше узнать и полюбить себя — вместо того чтобы ждать, пока меня полюбит кто-то другой.