«Женщины снова ощущают себя нормальными»: отрывок из книги Vagina Obscura

Мы живем в мире, где существует марсоход, ребенок от трех родителей и искусственная матка для овец, но ученые до сих пор не знают состав выделений из влагалища.

Рэйчел Гросс — научная журналистка и обозревательница BBC. Она говорит, что идея этой книги появилась у после того, как она сама едва не погибла из-за того, насколько мало знала о собственной вагине, и насколько огромные пробелы в изучении женского тела до сих пор остаются в науке и медицине. С разрешения издательства МИФ публикуем фрагмент из главы «Целостность. Внутренняя часть клитора».

Аминате Сумаре было 17 лет, когда она впервые услышала это слово. В начале 2017 года она сидела на уроке биологии в предвыпускном классе лицея во Франции. Ее учительница разделила учеников по половому признаку, и теперь ей, как и пятнадцати другим девочкам, предстояла лекция о женских половых органах.

Учительница вывела на экран схематичное изображение и начала объяснять разные части: большие половые губы (внешние), малые половые губы (внутренние), отверстие влагалища, уретра. Над влагалищным отверстием, где две малые губы сходятся вместе, она указала на блестящий розоватый бугорок со складкой кожи над ним. Тогда она произнесла слово, которое впервые услышала Амината: «клитор».

Что? «Я смотрела и думала: откуда это все на фото? У меня ничего такого нет!» — вспоминает Амината. Она ощутила себя потерянной. «Немного странно видеть фотографию с подписью „Вот как это должно выглядеть у всех“ и понимать, что у тебя не так».

Интересное по теме

Женское обрезание и насилие в семье: как живут девочки и девушки в Дагестане

Сегодня Амината — круглолицая девушка 21 года с чувственным ртом и подведенными черной тушью глазами. В день нашего первого разговора в ноябре 2019 года у нее в носу был маленький серебряный пирсинг, темные вьющиеся волосы собраны в хвост. Она говорила как подросток, используя французские эквиваленты слов «типа» и «знаешь», с волнением тараторила.

В тот день в 2017 году в ее голове роилось множество вопросов, но она не осмелилась спросить учителя, по крайней мере перед всем классом. Вместо этого, как только она вернулась в свою квартиру в пригороде Сен-Дени, где жила с матерью и тремя братьями и сестрами, в своей комнате она вбила в поисковике изображений слово «клитор». На экране выскочили ряды фотографий женских гениталий. Усевшись на стул перед большим зеркалом, она стала рассматривать себя между ног.


Там, где у тех женщин виднелись розоватый бугорок и складка кожи, у нее не было ничего. Это была скорее впадина, долина — un creux, как она назвала это. Пустота.


Разговаривать с матерью было бесполезно. Они не были настолько близки, чтобы откровенничать о подобных вещах.

Амината подошла к младшей сестре и спросила, что у нее «там внизу». Оказалось, то же самое. Они поняли, что с ними, должно быть, сделали одно и то же.

Ранее на уроке биологии та же учительница показала видеофильм об африканской женщине, которая подверглась радикальной форме обрезания женских половых органов. В ее случае половые губы были полностью зашиты, осталось лишь небольшое отверстие для мочеиспускания и менструации. Такая операция называется инфибуляцией. Фильм заставил Аминату содрогнуться — слава богу, это случилось не с ней, подумала она тогда.

Но теперь она поняла: возможно, с ней случилось как раз нечто подобное.

Примечание авторки

Всемирная организация здравоохранения называет эти практики «калечащие операции на женских половых органах» (КЖПО) и относит к ним «все процедуры, включающие частичное или полное удаление наружных женских половых органов или другие их повреждения по немедицинским причинам». Но ученые представляют убедительные доказательства, что этот термин неуместен по нескольким причинам. Во-первых, он противоречив: по определению он должен включать косметическую лабиопластику (которую делают девочкам-подросткам в США и других странах), вагинопластику и генитальный пирсинг. Во-вторых, он неточен: понятие охватывает широкий спектр практик, начиная от «надреза», который не предполагает удаления здоровой ткани, и заканчивая такими серьезными процедурами, как инфибуляция. Наконец, некоторые женщины, подвергшиеся обрезанию, считают термин «калечение» стигматизирующим и вредным. Я предпочитаю использовать менее культурно нагруженное и, как утверждают некоторые, менее западноцентристское название «обрезание женских половых органов».

Амината переехала во Францию, когда ей было 12 лет. Но родилась в Бамако, столице Мали. Только на уроке биологии она узнала, что Мали — одна из немногих африканских стран, где обрезание женских половых органов все еще легально и широко распространено. Согласно отчету ЮНИСЕФ за 2019 год, примерно восемь из десяти девочек в Мали подвергаются этой процедуре. В Бамако, столице на юго-западе страны, откуда родом Амината, этот показатель еще выше. Калечащую операцию обычно проводят в раннем возрасте, пока девочкам не исполнилось пять лет. Амината не могла себе даже этого представить. В конце того же года на каникулах в Мали она решила задать своей бабушке вопрос, который не давал ей покоя с тех пор, как она узнала об этой практике: зачем они так поступают с женщинами?


«Ну, это традиция, — вспоминает она слова бабушки. — Нам делали это в раннем детстве. Говорят, если женщине сделать эксцизию, она не станет распутной».


«Но для чего это нужно?» — настаивала Амината. В Мали девочки могут законно выходить замуж с родительского согласия в 15 лет, если это одобрит гражданский судья, но и браки в десятилетнем возрасте совсем не редкость. Если женщины выходят замуж так рано, как можно опасаться, что они станут распущенными?

«Послушай, — ответила ее бабушка, — не нам решать, так было всегда».

Интересное по теме

Штраф за калечащую операцию ребенку: в Ингушетии врача освободили от наказания

Один из ответов, возможно, кроется в самом французском языке. В большинстве стран мира люди используют термин «калечащая операция на гениталиях», или обрезание. Но во Франции общепринятый термин — mutilation sexuelle, «сексуальное калечение» (другой общий термин — «эксцизия»). Он проводит разграничение между клитором — единственным органом, предназначенным исключительно для удовольствия, который обычно не принято считать частью репродуктивной системы, — и репродуктивными органами.

«Эта „операция“ не затрагивает репродуктивные органы, гениталии, — объясняет Сохина Фалл Ба, бывший сопрезидент сети „Покончим с КЖПО“, которая работала с подвергшимися эксцизии женщинами во Франции, Мали, Буркина-Фасо и других странах. — Это не мешает женщине родить ребенка, но наносит удар по ее сексуальности».

Термин «сексуальное калечение» четко доказывает тот факт, что, хотя практика обрезания половых органов охватывает многие культуры, они зачастую перекликаются друг с другом. По этой же причине подобные практики использовались в Европе и США во времена Мари Бонапарт, когда разные деятели, от Исаака Бейкера Брауна до Джона Харви Келлога, яро выступали за удаление клитора как средство от мастурбации. Считалось, что удаление той части тела женщины, которая доставляет ей удовольствие, уменьшит желание, но при этом она останется, как и прежде, способной выполнять репродуктивную функцию.


«Наши предки не были учеными, — писала журналистка Эстер Огунмодеде в нигерийском журнале Drum в 1977 году, — но они знали, где и что становится центром сексуального удовольствия у женщины, поэтому отрубали его до того, как женщины успевали его обнаружить».


Когда Амината вернулась из Мали, она наконец набралась смелости и поинтересовалась у матери, знает ли та, что такое эксцизия. «Да, я знаю, что это, потому что мне ее тоже сделали», — ответила мать. Как Аминате и ее сестре, ей сделали обрезание сразу после рождения, она была слишком маленькой, чтобы помнить это.

Примечание авторки

Другие женщины, с которыми мне удалось поговорить, все помнили. Лезвие в форме косы. Крики. Запахи. Кровь. «Я все помню, как будто это случилось сегодня, — сказала мне Коринне, 25-летняя женщина из Кот-д’Ивуара. — Можно лишь молиться, чтобы все поскорее закончилось. Другого не остается». Она помнит, что ей было 11 лет, ее держали силой, женщина крепко вцепилась в ее конечности, раздвигая ей ноги, а другая — та, что резала, — присела между ее ног. «Что тут скажешь? Да, больно, но это обязательный обряд инициации».

Но Аминате этого было недостаточно.

Вскоре она отправилась на прием к гинекологу, который, осмотрев ее, подтвердил, что головка клитора удалена. Врач рассказала о месте, куда можно обратиться, — об организации La Maison de Femmes («Дом женщин»), специализирующейся на помощи женщинам, пострадавшим от насилия. Там ей могут дать более подробную информации. Гинеколог даже предположила, что, возможно, они смогут исправить то, что с ней сделали.

<…>

Амината много раз проходила мимо этого здания, но никогда не заходила внутрь. Теперь, в день своего первого приема в январе 2019 года, она сильно нервничала. С собой она привела школьную подругу, которая эмигрировала из Сенегала и тоже была уверена, что ей провели эксцизию. Они позвонили в дверь. Вестибюль был открыт, вход обрамляли деревянные балки, которые уходили ввысь, и солнечный свет проникал через мансардные окна и окна от пола до потолка. Стены были флуоресцентно-розового цвета, внутри стояла разноцветная скульптура танцующей Венеры Виллендорфской. В углу находилась зона для маленьких детей с книгами и пластмассовой мебелью. Желтая надпись на полу гласила на французском: «Пожалуйста, соблюдайте принцип конфиденциальности».

Интересное по теме

Каждая третья женщина в мире подвергается насилию: большой ликбез на страшную тему

Они сели в вестибюле, к ним подошла медсестра и вежливо сказала, что им нужно пройти в другое место. Она отправила их в комнату ожидания для женщин, перенесших операцию по обрезанию половых органов, а также тех, кто обращается за консультацией по поводу аборта или планирования семьи.

Помещение выглядело попроще: несколько абстрактных картин с красными и зелеными конфетти украшали стены, с большого красного дивана открывался вид на пустынное поле. Здесь было и тише. Из приемной раздавались приглушенные голоса.

Негромкие разговоры женщин на разных языках и иногда тихий лепет малыша в коляске. Время от времени из кабинета выходил сотрудник в белом медицинском халате и называл женское имя: Кризтена, Коринне, Мириам.

Аминату пригласили первой. Доктор Гада Хатем, некрупная веселая женщина со светло-голубыми глазами и гривой густых волос, отливавших бронзой, провела ее в открытую дверь кабинета, где висел яркий портрет Фриды Кало. Она предложила Аминате сесть в лаймово-зеленое кресло со стременами и раздвинуть ноги, чтобы осмотреть ее. Хатем вплотную склонилась над ней.

Осмотр не занял много времени. Она подтвердила Аминате, что ей сделали эксцизию. Но зачем она пришла сюда?

Амината объяснила, как узнала на уроке биологии о том, что с ней сделали. Проблем со здоровьем у нее не было, за исключением частых инфекций мочевых путей. Но впадина беспокоила ее. С тех пор как узнала, что с ней сделали, она находилась в постоянном раздражении. «Этот кошмар вечно преследовал меня: я просыпалась и первым делом думала об этом, — рассказывает она. — Я беспокоилась из-за этого и даже начала стесняться, поскольку стала считать, что я не такая, как все, что мне чего-то не хватает».

Потом Хатем спросила Аминату, был ли у нее секс. Был. Она около года встречалась с парнем. Беспокоила ли его эксцизия? Амината ответила, что парень даже не заметил этого, пока она ему не рассказала. Девушка переживала из-за неспособности испытывать что-либо во время полового акта или при прикосновениях к себе. «Ощущаешь себя как зомби, — сказала она. — Свидания теряют смысл. Конечно, все зависит от человека, но меня это очень беспокоит».

Хатем внимательно слушала. Она показала Аминате фотографии женщин, которым была проведена эксцизия, и тех, кому ее не делали. Затем из ящика стола она достала трехмерную анатомическую модель клитора флуоресцентно-розового цвета, крылатое тельце которого было встроено в прорезиненную силиконовую вульву. Это был учебный макет, сделанный на основе данных О’Коннелл двадцатилетней давности. Хатем использует его, чтобы объяснить своим пациенткам истинную форму клитора. И она показала Аминате, какая его часть была вырезана, а какая осталась.


Размер модели поразил Аминату. Бугорок, который она видела в классе, — та часть, которую ей удалили, — был только вершиной айсберга. Эта всеобъемлющая трехмерная модель, подземное царство, заключала в себе все главное. У нее были крылья и луковицы, она напоминала пингвина или космический корабль.


Хатем объясняла: многие не осознают, что клитор гораздо более жизнеспособен, чем принято считать. Около 90 процентов органа и большинство его нервных окончаний спрятаны под поверхностью. Это значит, что у Аминаты сохранилась большая его часть — она просто спрятана. Потом Хатем рассказала ей, как с помощью простой операции найти оставшийся клитор под кожей, освободить его от лобковой кости и вывести на поверхность, чтобы обнажить нервные окончания (у подруги Аминаты, как оказалось, отрезали только половые губы, поэтому реконструкция ей не понадобилась бы).

Амината почувствовала, как ей полегчало. Стоило понять, что есть варианты, как она осознала, что жить, как прежде, не может.

Ее даже не остановили кровавые видеоролики на YouTube. «Все пройдет правильно, — повторяла она себе. — Не так, как в детстве». Она знала, что ей не стать идеальной или такой, какой была когда-то. Она говорила: «Я стану больше похожей на остальных, даже если знаю, что мне никогда не стать как все».


Я хочу чувствовать себя полноценной, нормальной. Хочу вернуть свою идентичность.


Похожие речи хирургам вроде Хатем доводилось выслушивать много раз. Тут уж осознаешь, что этот маленький кусочек на поверхности тела гораздо важнее, чем кажется. Восстановить его хирургическим путем — значит вернуть не только собственное тело, но и свою независимость и идентичность. Ее пациенты хотят вернуть часть себя, которую, как им кажется, у них отняли.

Интересное по теме

«Бунт женщин всегда ярче и сильнее, чем бунт мужчин»

В 2013 году Хатем возглавляла родильное отделение в Centre Hospitalier Delafontaine — серо-коричневом здании, которое видно из окон «Дома женщин». Именно там ей приходилось сталкиваться с этим снова и снова: клиторы с рубцами, женщины без видимых клиторов, женщины с порезами и шрамами на половых губах. Некоторые и не подозревали, что их обрезали, пока им об этом не сообщали. И раньше ей доводилось наблюдать подобное в других больницах, но то были единичные случаи, встречавшиеся время от времени. Теперь же это происходило каждую неделю. Сама Хатем эмигрировала из Ливана в 1977 году, спасаясь от гражданской войны на родине и желая изучать медицину во Франции.


«Война сделала меня нетерпимой к любым формам насилия», — заявила она французской газете Le Monde в 2021 году.


Она просмотрела данные о пациентах и обнаружила, что из 4700 женщин, рожавших в ее отделении за год, 14–16 процентов были обрезаны. И тут она осознала, что с этим нужно что-то делать.

Она представила себе место, куда могли бы обращаться эти женщины. Уютное, светлое и радостное по сравнению с унылой стерильностью больничных коридоров. Место, где принимают не только врачи, но и сексологи, психологи, медсестры, акушерки. Где уход за женщинами был бы многосторонним, куда могли бы приходить с любыми потребностями — эмоциональными, сексуальными, медицинскими, — чтобы не остаться незамеченными французской системой здравоохранения. Паркур (так она это назвала) включает в себя не только путь, но и процесс.

<…>

Сегодня около трети женщин обращаются в «Дом женщин» из-за обрезания. Их травмы варьируют от рубцов на половых губах до удаления головки клитора и зашивания губ влагалища, что может вызвать серьезные проблемы при родах. И с момента принятия правительством решения о покрытии расходов на операцию их число неуклонно растет. За год Хатем проводит по меньшей мере сто операций по восстановлению клитора. В 2021 году, после более чем годичной задержки, вызванной пандемией, ей удалось расширить свои помещения, чтобы удовлетворить растущий поток женщин, нуждающихся в ее услугах.

На консультациях Хатем всегда предупреждает женщин, чтобы они не ожидали слишком многого от репаративной хирургии. Операция не исправительная, и ни одна процедура не может вернуть им точно то, чего их лишили. Она не обещает сексуального удовольствия и оргазма. «Это лучше, чем ничего, но не идеально», — говорит она. Доктор Пьер Фольде, другой французский хирург, которого принято считать разработчиком хирургической техники восстановления клитора, повторяет это.


Фольде считает, что об операции надо судить не по анатомическому результату, а по тому, как пациентка воспринимает свое тело после манипуляции.


В 1980-х Фольде был молодым врачом-филантропом, работавшим в Буркина-Фасо. В основном он занимался лечением ректовагинальных свищей — патологических отверстий между стенками прямой кишки и влагалища, которые могут образоваться после затяжных или сложных родов. Именно тогда он впервые столкнулся с женщинами, которым сделали обрезание. «Основная просьба — избавить от боли», — рассказывает он. Проблема заключалась в том, что Фольде, который, как и О’Коннелл, был урологом по образованию, мало что знал о клиторе. Да никто не знал.

Интересное по теме

Мышцы, железы и трубы: почему органы женской репродуктивной системы названы в честь мужчин?

Поэтому, вернувшись во Францию, он начал препарировать трупы, использовать ультразвук для сканирования таза живых женщин и изучать исторические учебники по анатомии. Ему тоже попались впечатляющие иллюстрации Кобельта.

В какой-то момент он наконец осознал, что эти нервы были спрятаны. Их можно подтянуть к поверхности и оживить. Тогда он изобрел простую технику удаления рубцовой ткани и подтягивания нетронутой части клитора на прежнее место; этому он позже научил врачей, например Хатем. Потом он вдобавок овладел мастерством восстанавливать половые губы, которые часто были повреждены, и создавать новый клиторальный капюшон из складки кожи. Когда он вернулся в Буркина-Фасо, то смог сообщить местным женщинам: «Да, кое-что еще можно сделать».

Примечание авторки

В нашей беседе доктор Фольде часто делил женскую сексуальность на «клиторальную» и «вагинальную». Когда его спросили, что он имеет в виду, он пояснил, что под «вагинальными» женщинами подразумевает тех, кто испытывает больше удовольствия от ножек и луковиц клитора, а не от головки. Но его слова заставили меня задуматься, поскольку напоминали слова Фрейда, которые тот пропагандировал более века назад, классифицируя женщин как «инфантильных» или «зрелых». Даже сегодня призрак Фрейда угрожает клитору.

Большинство современных хирургов, проводящих эту операцию, научились ей у Фольде, который утверждает, что прооперировал не менее 6000 пациенток. Но ему отлично известно, что операция не гарантирует спасения. Сексуальность — гораздо больше, чем клитор; это то, как мы ощущаем себя в своем теле, как воспринимаем себя и общаемся с сексуальными партнерами. Для многих его пациенток самой значимой частью процесса стало комплексное лечение, которое они проходят заодно, общаясь с сексологами, психологами и другими специалистами, — настоящий паркур. Хатем объясняет: за это время некоторые обнаруживают, что отсутствие удовольствия не связано напрямую с обрезанием.


«Иногда и связано, — говорит она, — а иногда причина в том, что их родители ни разу не объяснили им хоть что-то о сексуальности или калечащих операциях и они никогда не прикасались к себе, ничего не знают и испытывают стыд».


Признак успешной операции, по мнению Фольде, прост: «Женщины снова ощущают себя нормальными». Но что считать «нормой», когда речь идет о женской сексуальности? Этот вопрос не нов. Еще во времена Мари Бонапарт исследователи задавались им. Десятилетиями викторианская мораль и фрейдистское упрощенное понимание, где вагина противопоставлялась клитору, тормозили прогресс. Но начиная с 1930-х американские сексологи и гинекологи начали оспаривать ненаучные теории Фрейда и сосредоточились на клиторе, чтобы лучше понять механизм женского сексуального удовольствия. Нерв за нервом они принялись восстанавливать утраченную репутацию клитора.

Понравился материал?

Поддержите редакцию!