Клуб НЭН
Школа НЭНИнтересное по теме
Музыка нас связала: что редакция слушала, будучи подростками, и что слушает сейчас
Руководительница проектов играла на домре, а глава отдела продаж как-то оставил скрипку в автобусе.
Те, кто ходил в музыкальную школу, знают: вы не будете сидеть кружком и просто петь любимые песни. Надо попадать в ноты. И в ритм. И хорошо артикулировать. Один и тот же отрывок вы будете всем хором повторять до тех пор, пока не получится. Музыкальная школа — это сольфеджио, гаммы, репетиции, волнение перед экзаменами и отчетными концертами. А еще — первые успехи, любовь к музыке до конца жизни и новые друзья.
Иногда музыкалка казалась вселенской несправедливостью: все играют во дворе, а ты с нотной тетрадью идешь сдавать музыкальный диктант. Временами это было лучшее место на свете: те же гаммы и аккорды, когда все начинает получаться, становятся поводом для гордости. А еще тебя окружают люди, влюбленные в музыку, как и ты.
Сотрудники НЭН вспомнили, как учились в музыкальной школе.
Руководительница SMM-отдела
В музыкалку меня отдали в шесть лет — кажется, я попросилась туда вслед за подружкой. Только вот подруга почти сразу это дело бросила, а мне мама сказала: «Начала — учись до конца». Поэтому семь лет подряд, пять дней в неделю, сквозь снега и вьюги Крайнего Севера я брела через весь остров Ягры: мучить фортепиано, зубрить сольфеджио с музлитрой или запевать в хоре.
Музыкальной отличницы из меня не вышло — заниматься всем этим еще и дома мне было чудовищно лень. Мой педагог по фортепиано Светлана Юрьевна это поняла и, кажется, смирилась, хоть и писала иногда в дневнике «Даша, учи!»
Мы с ней нашли общий интерес помимо музыки: это были животные. Я рассказывала преподавательнице, как поживает мой персидский кот Пэрик и как сильно я мечтаю о собаке. Светлана Юрьевна делилась, каково это — быть владелицей доберманов, как она с ними играет и гуляет. Мне очень нравились и эти беседы, и сама Светлана Юрьевна — очень лояльный и приятный педагог.
В четвертом классе музыкальной школы пришло время выбрать вторую специальность. Я почему-то просилась на скрипку — но мама, вздрогнув, сообщила, что не готова слушать заунывное пиликанье у нас дома. «Бери лучше гитару, будешь звездой в любой компании», — разрекламировала она. Продано!
Так в мое плотное расписание добавились еще и уроки гитары. И пока однокашники валялись в сугробах и кидались снежками после школы, я, отчаянно завидуя их свободе, брала папку с нотами и снова и снова брела в музыкалку.
Но были в этом и плюсы, причем очень много. Навыки самоорганизации и тайм-менеджмента — раз. Новые друзья и общение с педагогами — два. Осознание, что не все и не всегда у меня будет в этой жизни получаться идеально — три. Ну и конечно, мощное развитие вокальных способностей и слуха.
К последнему, седьмому классу у меня, кажется, сформировалась какая-то доля в мозгу, которая отвечает за музыкальные успехи. Я легко выучила всю выпускную программу и блестяще, как мне помнится, сдала экзамены. Боялась только сольфеджио, но и там мне повезло вытянуть самый легкий билет №1 с темой «Гаммы. До мажор. Трезвучие». Это был триумф!
На прощание преподавательница по сольфеджио сказала мне: «Даша, когда ты только пришла в шесть лет, я подумала, что тебе медведь на ухо наступил. А теперь и слух, и голос, и чувство музыки — все при тебе». За это музыкалке, всем педагогам, а также себе из прошлого и маминой принципиальности я бесконечно благодарна.
P. S. А гитара в компаниях, в летних лагерях и на мероприятиях и правда пригодилась!
Редакторка
В музыкалку я попала по стандартной ловушке скрипачей: хотела играть на гитаре, но из-за маленького роста мне предложили скрипку.
Преподавательница у меня была совершенно волшебная, ее звали Любовь Петровна. Она была тонко чувствующим человеком, легкой, и очень любила детей. Меня она звала «зайчиком», потому что в первых классах я ходила в заячьей шубке и шапке. Мне нравилось с ней заниматься. Правда, я объективно знала, что недостаточно хороша — у меня проблемы с мелкой моторикой, равновесием и концентрацией, а все это очень важно, когда ты каждый день пару часов должна играть на скрипке стоя. Но Любовь Петровна меня всегда окутывала теплом и радовалась любым моим успехам.
Она же вела у нас музлитературу. Это был, пожалуй, самый захватывающий предмет во внешкольных занятиях. В моих воспоминаниях навсегда остались зима, метель за окном, вальсы Шуберта и тихий голос моей учительницы (еще помню кислый вкус бегонии, которую потихоньку объедала, но не судите меня строго — жрать мне было некогда, обходилась подножным кормом).
Настолько же, насколько была прекрасна музлитература, было ужасно сольфеджио. Точнее, два года сольфеджио. В самом начале моей учебы его вел прокуренный дед, который указывал на доску средним пальцем. Но он объяснял очень понятно и был, в принципе, не прочь ответить на вопросы. У меня были отличные диктанты, меня хвалили…
А потом его место заняла энергичная дама лет 40 на вид, и одновременно мне назначили ежегодное лечение два раза в год по три недели в краевой офтальмологической клинике. Один раз я туда ехала на каких-то каникулах, но второй раз обязательно приходился на учебный год. И эта преподавательница совершенно не желала брать во внимание мои пропуски (по уважительной причине, между прочим!), отвечать на мои «глупые» вопросы или объяснять что-то упрощенно и для тупых. Два года она вела сольфеджио. Столько же я чувствовала себя полной дурой и не вылезала из троек. Потом вернулся прокуренный дед, который объяснил мне все, что я пропустила. И сделал он это за месяц занятий, когда я оставалась после уроков буквально на десять-15 минут.
Короче, музыкалка для меня — это постоянное чувство голода и ощущение, что я недотягиваю, но одновременно — одно из лучших воспоминаний о детстве, потому что я видела очень талантливых и неравнодушных людей, которые старались привить нам вкус к музыке в простом сибирском селе.
Руководитель проектов
Я мечтала учиться играть на фортепиано. Когда пришло время поступать в музыкалку, мы с мамой пришли на прослушивание. Поднялись на второй этаж, вокруг стояли дети, было много разных классов. Заглянули в одну дверь, а там стоит фортепиано. О, ну все. Мы там, где надо.
Вышла учительница. Мама спросила:
— Здесь можно записаться на класс фортепиано?
— Заходите.
Мы зашли. Учительница немного со мной поговорила, а потом решила провести тест. Сначала она показала мне, как звучит одна клавиша, две, три и четыре. Потом попросила отвернуться и угадать, сколько клавиш она одновременно нажимает.
Я отвернулась.
— Одна.
— Правильно.
— Три.
— Правильно.
— Четыре.
— Правильно.
— А сейчас?
И я сказала:
— Пять.
Хотя пять она мне вообще не показывала.
Учительница посмотрела на маму и начала рассказывать, какой у меня потрясающий слух. И тут выяснилось, что мы вообще-то пришли не в класс фортепиано. Это был класс домры. Что такое домра, мы знали: моя двоюродная сестра на ней играла. Но я-то мечтала о фортепиано.
Учительница, правда, быстро объяснила маме все бытовые преимущества домры. Фортепиано большое, дорогое, занимает много места. А домра маленькая. Ее можно положить на шкаф, и она никому не мешает. На фортепиано нужно будет ходить семь лет, а на домру — пять. Семь лет — очень тяжело, очень. А еще на фортепиано, если сильно хочется, можно потом походить дополнительно, как на факультатив.
Мама согласилась. Так я начала учиться по классу домры. И на фортепиано тоже записалась.
Правда, именно факультатив по фортепиано вела просто отвратительная женщина. У нее были длиннющие ногти, и она со всей силы дубасила меня по ногам и спине, показывая, как правильно ставить руки и какие движения делать кистью. Я довольно быстро поняла, что карьера пианистки — не мое. Факультатив бросила из-за синяков по всему телу.
В общем, на фортепиано я так и не научилась играть. Зато русскую народную музыку теперь люблю всей душой. Так что, видимо, все произошло именно так, как и должно было.
Руководитель рекламного отдела
Мое детство прошло в маленьком подмосковном городе. В семь лет меня отдали в музыкальную школу на класс скрипки. От дома до музыкалки было около получаса пешком, обратно я часто возвращался на автобусе.
Кажется, это произошло, когда я учился в третьем-четвертом классе, а значит, мне было лет десять-11. В тот день я испытал парализующий ужас, какого не знал ни до, ни, наверное, когда-либо после.
Автобус был полупустой, и я устроился у окна. В старых автобусах была «полочка» где-то чуть ниже колена, будто специально сделанная для скрипичных футляров. Он помещался на нее идеально — туда я и положил скрипку. Минут через десять вышел на своей остановке, дождался светофора, перешел дорогу и направился домой.
Вдруг я почувствовал, что чего-то не хватает. Меня будто молнией ударило: я смотрел на свою руку, в которой должна была быть скрипка, а рука была беззаботно пуста. Я перестал слышать окружающий шум — все залил нарастающий звон в ушах. Я забыл скрипку в автобусе, который уже скрылся за поворотом.
Я перебирал в голове страшные варианты того, что может произойти с моей скрипкой: от обмена каким-то алкашом на бутылку до уничтожения хулиганами. Я был в ужасе от мысли, что придется рассказать об этом родителям, сам разговор старался не представлять. Не помню, как долго простоял на одном месте. В итоге решил дождаться автобуса этого же маршрута, доехать до конечной остановки и там попытаться найти тот автобус, на котором я ехал. Вдруг водитель или кондуктор нашли скрипку.
Минут через десять пришел автобус. Я объяснил кондуктору, что случилось, и в течение получаса, пока мы ехали до конечной, она несколько раз подходила ко мне и объясняла, как моя скрипка может оказаться в диспетчерской. Поддержка… Внутри затеплилась надежда на спасение.
Наконец мы доехали до конечной. Кондуктор указала на небольшой домик. На ватных ногах я добрел до диспетчерской. Рассказал тете, зачем пришел. Она сказала, что никто из водителей никаких находок не приносил, и предположила, что мою скрипку забрал кто-то из пассажиров.
Мне казалось, что я начинаю задыхаться. Кажется, мне тогда очень хотелось задохнуться. Я уже собрался уходить, когда в диспетчерскую зашли двое мужчин. К одному из них обратилась тетя-диспетчер: «Серег, ты скрипку не находил?» Серега ответил что-то смешное и сверкнул чем-то железным во рту. Все трое засмеялись. Что именно сказал Серега, я не услышал из-за звона в ушах, в котором снова утонуло все окружающее.
«Ну иди, в автобусе посмотри», — сказала женщина то ли мне, то ли в телефон.
Серега дернул меня за плечо и подбородком показал направление. Я побрел за водителем. Дойдя до автобуса, Серега стряхнул с папиросы пепел, показывая мне место у передней двери: «Ща открою».
Сердце начало бешено колотиться. Конечно, никакой скрипки не могло остаться в автобусе, но в тот момент, когда я войду в него, пропажа скрипки станет бесповоротной и окончательной.
Двери с грохотом распахнулись. Поднявшись на первую ступень, я увидел скрипичный футляр на том же месте, где его оставил. Раскрыл его — скрипка и смычок были на месте. На всякий случай достал скрипку и убедился, что она цела. Зачем-то даже проверил отделение с канифолью. Все было на месте. Серега что-то крикнул из кабины, но я не расслышал. Я закрыл футляр, взял его в руку, посмотрел на него, чтобы еще раз убедиться, что это не галлюцинация. На этом же автобусе я вернулся на свою остановку. Всю дорогу не выпускал скрипку из рук. Я был счастлив, и в то же время мне хотелось плакать. Где-то я даже был горд собой, но поделиться этим, к сожалению, ни с кем не мог.
Впервые я рассказал маме эту историю спустя очень много лет, все это как-то неожиданно всплыло в памяти. Выслушав, она задала только один вопрос: «Ну как можно было забыть скрипку?»