История Марты.
В детстве Марта подвергалась насилию со стороны матери. Она жила в постоянном ощущении стыда и того, что жить больно. Ближайшая подруга не поддерживала ее, а обесценивала ее переживания, что усугубляло состояние девушки. Мечтам переехать к любимому отцу, с которым мама развелась, не суждено было сбыться…
Первая попытка Марты обратиться за психологической помощью была неудачной. А в 20 она попала в психиатрическую больницу уже экстренно, оказавшись на грани нервного срыва. Сейчас ей 27, год назад она переехала из России в Германию и обустраивается в новой стране, почти полностью прекратив общение с матерью.
Марта рассказала НЭН, как тяжелый опыт в детстве и подростковом возрасте повлиял на ее жизнь.
Когда 18-летняя Марта проходила медосмотр в университете, она заполняла психологическую анкету и «ответила как есть». Было мягко говоря не очень: постоянное чувство стыда, низкая самооценка, суицидальные мысли — так что ее пригласили поговорить с психологом, затем — с психотерапевтом. Та дала направление на госпитализацию в психоневрологический диспансер.
«Когда я пришла туда, мне сказали, что у человека с такими щеками, как у меня, не может быть никакой тревожности, — вспоминает Марта. — Я приняла стратегическое решение разрыдаться прямо там, после чего мне предложили записаться на прием на сайте. Придя домой и зайдя в интернет, я увидела, что у них нельзя записаться через сайт».
Марта понимала, что ей нужна помощь — всепоглощающая ненависть к себе, ощущение, что больно жить, постоянные слезы. Но снова обращаться в диспансер после такого опыта не хотелось.
А через два года Марта попала в психиатрическую больницу уже в экстренном порядке, на грани нервного срыва. «Я работала фултайм и училась фултайм, практически не спала и не ела, потому что у меня не было времени. После ночной смены в цветочном магазине шла в универ, потом у меня был выбор — либо чуть-чуть поспать, либо чуть-чуть поесть. Это было так глупо! Очень злюсь на себя за то, что так тратила свои ресурсы».
В результате такого селфхарм-поведения у Марты был сильный недосып, начались визуальные галлюцинации. Параллельно она вступила в программу донорства яйцеклеток и начала принимать гормональные таблетки, что только добавило организму стресса.
Когда муж Марты уехал на несколько месяцев из города, ее состояние стало критическим. «Я все это время была одна и уничтожала себя, — делится она. — Организм сошел с ума окончательно, у меня было острое суицидальное состояние. Но недостаточно суицидальное, чтобы не обратиться за помощью», — рассказывает она.
Марта вспомнила, что одна из ее сокурсниц по филфаку пыталась покончить с собой и потом лечилась: «Я попросила у нее совета, и она буквально за ручку повела меня к своему психиатру, который работал в больничке, и тот посоветовал мне госпитализацию».
В психиатрической больнице Марта пролежала около двух недель. Условия в ее легком отделении были, по ее словам, «курортные»: можно было закрывать дверь в душе, получать передачи, ходить в комнату со спортивными тренажерами и даже принимать посетителей. Выписали Марту с назначением антидепрессантов. «Начав принимать лекарства, я поняла, что вообще-то жить можно лучше, если пить таблетки», — говорит она.
Диагноз в больнице никакой не поставили, заняться психотерапией не рекомендовали, но Марта сама понимала, что, хоть состояние у нее и улучшилось, так оставлять нельзя. Примерно через полгода она обратилась к психологу, начала терапию. Время от времени проверялась у психиатра.
Через некоторое время после выписки из психиатрической клиники Марта уехала на семестр в другую страну. В это время ее муж, с которым они были вместе шесть лет, стал жить с другой женщиной. Марте было 22.
«Он расстался со мной с формулировкой, что я слишком депрессивная, ему со мной тяжело. Один раз он нашел меня в ванне с попыткой вскрыть себе вены. Сказал, что не хочет больше такого переживать, — делится Марта. — А спустя год после этого он покончил с собой. Ирония. Это было три года назад, я уже нормально живу. Это были хорошие отношения, я очень рада, что они у меня были. К сожалению, я теперь практически ничего про них не помню — такая особенность у моей психики, типичное проявление комплексной травмы».
Диагноз комплексное посттравматическое стрессовое расстройство (кПТСР) Марте поставили пару лет назад. Кроме того, ей диагностировали биполярное и — чуть раньше — тревожно-депрессивное расстройство.
Принять диагнозы Марте было непросто. «И по поводу тревожно-депрессивного, и по поводу кПТСР я сначала ушла в отрицалово — ничего этого у меня нет, я хочу депрессию из Tumblr 2012 года без всяких дополнительных покемонов», — рассказывает она.
Почему? Долгое время на Марту сильное влияние оказывала ее близкая подруга, которая сама многое пережила и была склонна обесценивать страдания других.
«У нее в жизни случилось все, что может случиться, она сильно раньше меня разведала дорогу в ПНД, — рассказывает Марта. — Напрямую она мне, конечно, не говорила, но разными другими способами транслировала, что ныть плохо, а диагноз надо заслужить невероятными страданиями. Например, какая-нибудь девочка запостила у себя на стене в ВК грустную песенку — подруга обязательно показывала мне этот пост и говорила: вот она ноет, выпендривается, строит из себя, это все неправда. Я бессознательно воспринимала это как модель мира: есть те, кто страдал достаточно, и те. кто страдал недостаточно. Я относилась ко вторым».
Недостаточно страдала для депрессии, а кПТСР — это и вовсе для тех, кого «в рабстве держали в детстве и ногами по голове били каждые полчаса». «У меня такого не было, то есть я недостаточно страдала для кПТСР», — делала заключение Марта.
«У меня в окружении у многих была прям жесть. Друга в детстве бабушка с шизофренией пыталась выкинуть из окна. А у подруги как-то началась паническая атака и мама, не зная, что с этим делать, стала бить ее ногами, — делится она. — Так что мне сложно воспринимать то, что было у меня, как жестокость и причину развития ментальных расстройств. Скорее это что-то странное, глупое, нелогичное. Убеждение про „недостаточно страдала“ сидит во мне до сих пор».
Марта говорит, что всегда была «очень депрессивной девочкой». «У меня было очень мощное чувство стыда за все. Я могла не есть по несколько дней — не из-за идеи похудеть, а потому что я плохой человек и не заслуживаю еды. И в целом было ощущение, что я плохой человек, я себя ненавижу и ничего не заслуживаю. Это была моя база», — вспоминает она.
Во многом такое состояние развилось из-за того, что психиатры называют «неблагоприятным детским опытом».
Родители Марты развелись, когда ей было пять. Мама ушла к другому мужчине. Папа уехал в другой город. Марта — папина дочка, и он хотел забрать ее с собой, но мама отдать дочь не захотела. «Позже я узнала, что между ними был большой конфликт. Я не понимаю, почему мама решила оставить меня, — рассуждает Марта. — Она не была счастлива моему соседству. Папа был несчастлив, что я живу отдельно. Я тоже была несчастна».
Воспоминания о детстве с мамой у Марты отрывочны (это свойство травмированной психики), и большая их часть окрашена болезненными и неприятными чувствами — дочь в основном вызывала у матери злость и раздражение.
Она сильно ревновала Марту к отцу. «Ее очень злило, что я сильно люблю папу. Нельзя было слишком радоваться тому, что папа приезжает. Если я была более радостная, когда он приехал, и грустная, когда он уехал, мама очень обижалась. Если она грустная — мне нельзя радоваться, никому нельзя радоваться. Если радостная — никому нельзя грустить».
Физического насилия, по воспоминаниям Марты, не было, зато случались отдельные «дурацкие и нелогичные истории». Вот одна из них: «Я довольно медленный человек, и маму это всегда жутко раздражало. Как-то зимой нужно было скорее одеться, надеть много слоев одежды. Я одевалась медленно, ее это так разозлило, что она облила меня холодной водой. Так тупо! Зачем?! В чем был смысл этого действия?»
Мама много кричала на дочь, в результате у нее выработалась стратегия — отключаться и застывать, глядя в пустоту. «Маму это ужасно бесило, и, чтобы меня расшевелить, она пыталась меня задеть побольнее. Она начинала меня обзывать, чтобы я перестала быть как замороженная. Но я уже знала, что, если выдашь хоть какую-то реакцию, — тебе прилетит. Так что я закрывалась еще больше — ее это еще больше раздражало. Замкнутый круг».
В качестве наказания у Марты отбирали книгу или не разрешали ходить на любимые тренировки по историческому фехтованию.
Лучом света для Марты были встречи с папой. Он всегда приезжал на ее день рождения, они вместе проводили август каждого года. Также он старался приезжать на долгие праздники или забрать дочь к себе на каникулы, хоть и не всегда удавалось.
Девочка высчитывала дни, в плохие времена — часы, до своего 14-летия. «Мы с папой обсуждали, что, когда я получу паспорт, у меня появится какая-то агентность, я перееду к нему и тогда заживем», — вспоминает она. Но желанному не суждено было сбыться: когда Марте было 13, папа внезапно умер — у него случился сердечный приступ в возрасте 35 лет. На похоронах девушка узнала, что пару месяцев назад умер еще один значимый для нее человек — прабабушка по отцовской линии. Но ей об этом не рассказали.
«Все это было очень болезненно, — вспоминает Марта. — Наверное, тогда меня накрыла моя первая депрессия: я не различала цвета, не чувствовала вкус».
Марта жила с матерью, отчимом и их двумя сыновьями до 17 лет — когда съехалась со своим будущим мужем. А с 2022 года практически перестала общаться с матерью.
«Она мне регулярно писала, спрашивала, как дела. Как-то после начала СВО я стала честно отвечать, что все плохо, люди умирают, родные уезжают навсегда. Диалог не клеился — у мамы другая точка зрения на происходящее, — вспоминает Марта. — А когда в начале апреля того года бывший муж покончил с собой, я почувствовала, что у меня нет сил поддерживать коммуникацию с мамой. Я написала: „Давай поговорим, когда все закончится“».
«Я искренне не чувствую желания с ней общаться. Нам не о чем разговаривать. Я — все то, что моя мать терпеть не может, — продолжает Марта. — Не представляю, что могла бы рассказать ей о своей жизни, что бы ее порадовало. Ненависти к ней у меня нет, обида — может быть».
Но Марта не отсекла все пути общения. Иногда они связываются по делу или мама поздравляет ее с днем рождения.
«В отношениях с родителями у меня сформировались две части — стабильная и нестабильная. Мне кажется, благодаря папиному влиянию — он был потрясающий человек, работал как детский психолог с детьми аутистического спектра — в моей жизни есть что-то здоровое, например все мои романтические отношения, даже если и оканчивались болезненно, были стабильные, хорошие и довольно длительные. Это даже заставляло меня сильно сомневаться в диагнозе кПТСР (для этого расстройства свойственно нарушение во взаимоотношениях или избегание их. — НЭН)».
Суицидальные мысли иногда посещают Марту до сих пор, но в целом в последние пару лет она стала значительно стабильнее. «Базово бывают такие состояния, что хотелось бы умереть, но это скорее как фон; я знаю, что это мозг шалит, и просто не обращаю на это внимание», — делится она. Когда Марта лучше освоится в новой стране и найдет подработку, она планирует снова пойти в терапию.
Мерч
Рассылка
