«Я — все то, чего моя мать терпеть не может». К чему приводит насилие в детстве

В детстве Марта подвергалась насилию со стороны матери. Она жила в постоянном ощущении стыда и того, что жить больно. Ближайшая подруга не поддерживала ее, а обесценивала ее переживания, что усугубляло состояние девушки. Мечтам переехать к любимому отцу, с которым мама развелась, не суждено было сбыться…

Первая попытка Марты обратиться за психологической помощью была неудачной. А в 20 она попала в психиатрическую больницу уже экстренно, оказавшись на грани нервного срыва. Сейчас ей 27, год назад она переехала из России в Германию и обустраивается в новой стране, почти полностью прекратив общение с матерью.

Марта рассказала НЭН, как тяжелый опыт в детстве и подростковом возрасте повлиял на ее жизнь.

Когда 18-летняя Марта проходила медосмотр в университете, она заполняла психологическую анкету и «ответила как есть». Было мягко говоря не очень: постоянное чувство стыда, низкая самооценка, суицидальные мысли — так что ее пригласили поговорить с психологом, затем — с психотерапевтом. Та дала направление на госпитализацию в психоневрологический диспансер.

«Когда я пришла туда, мне сказали, что у человека с такими щеками, как у меня, не может быть никакой тревожности, — вспоминает Марта. — Я приняла стратегическое решение разрыдаться прямо там, после чего мне предложили записаться на прием на сайте. Придя домой и зайдя в интернет, я увидела, что у них нельзя записаться через сайт».

Марта понимала, что ей нужна помощь — всепоглощающая ненависть к себе, ощущение, что больно жить, постоянные слезы. Но снова обращаться в диспансер после такого опыта не хотелось.

А через два года Марта попала в психиатрическую больницу уже в экстренном порядке, на грани нервного срыва. «Я работала фултайм и училась фултайм, практически не спала и не ела, потому что у меня не было времени. После ночной смены в цветочном магазине шла в универ, потом у меня был выбор — либо чуть-чуть поспать, либо чуть-чуть поесть. Это было так глупо! Очень злюсь на себя за то, что так тратила свои ресурсы».

В результате такого селфхарм-поведения у Марты был сильный недосып, начались визуальные галлюцинации. Параллельно она вступила в программу донорства яйцеклеток и начала принимать гормональные таблетки, что только добавило организму стресса.

Интересное по теме

«Я поняла, что нужно как-то иначе выпускать свою боль». Три истории о селфхарме

Когда муж Марты уехал на несколько месяцев из города, ее состояние стало критическим. «Я все это время была одна и уничтожала себя, — делится она. — Организм сошел с ума окончательно, у меня было острое суицидальное состояние. Но недостаточно суицидальное, чтобы не обратиться за помощью», — рассказывает она.

Марта вспомнила, что одна из ее сокурсниц по филфаку пыталась покончить с собой и потом лечилась: «Я попросила у нее совета, и она буквально за ручку повела меня к своему психиатру, который работал в больничке, и тот посоветовал мне госпитализацию».

В психиатрической больнице Марта пролежала около двух недель. Условия в ее легком отделении были, по ее словам, «курортные»: можно было закрывать дверь в душе, получать передачи, ходить в комнату со спортивными тренажерами и даже принимать посетителей. Выписали Марту с назначением антидепрессантов.

«Начав принимать лекарства, я поняла, что вообще-то жить можно лучше, если пить таблетки», — говорит она.

Диагноз в больнице никакой не поставили, заняться психотерапией не рекомендовали, но Марта сама понимала, что, хоть состояние у нее и улучшилось, так оставлять нельзя. Примерно через полгода она обратилась к психологу, начала терапию. Время от времени проверялась у психиатра.

Интересное по теме

ПТСР у детей: когда развивается и как лечить

Через некоторое время после выписки из психиатрической клиники Марта уехала на семестр в другую страну. В это время ее муж, с которым они были вместе шесть лет, стал жить с другой женщиной. Марте было 22.

«Он расстался со мной с формулировкой, что я слишком депрессивная, ему со мной тяжело. Один раз он нашел меня в ванне с попыткой вскрыть себе вены. Сказал, что не хочет больше такого переживать, — делится Марта. — А спустя год после этого он покончил с собой. Ирония. Это было три года назад, я уже нормально живу. Это были хорошие отношения, я очень рада, что они у меня были. К сожалению, я теперь практически ничего про них не помню — такая особенность у моей психики, типичное проявление комплексной травмы».

Диагноз комплексное посттравматическое стрессовое расстройство (кПТСР) Марте поставили пару лет назад. Кроме того, ей диагностировали биполярное и — чуть раньше — тревожно-депрессивное расстройство.

Заслужить диагноз

Принять диагнозы Марте было непросто. «И по поводу тревожно-депрессивного, и по поводу кПТСР я сначала ушла в отрицалово — ничего этого у меня нет, я хочу депрессию из Tumblr 2012 года без всяких дополнительных покемонов», — рассказывает она.

Почему? Долгое время на Марту сильное влияние оказывала ее близкая подруга, которая сама многое пережила и была склонна обесценивать страдания других.

«У нее в жизни случилось все, что может случиться, она сильно раньше меня разведала дорогу в ПНД, — рассказывает Марта. — Напрямую она мне, конечно, не говорила, но разными другими способами транслировала, что ныть плохо, а диагноз надо заслужить невероятными страданиями. Например, какая-нибудь девочка запостила у себя на стене в ВК грустную песенку — подруга обязательно показывала мне этот пост и говорила: вот она ноет, выпендривается, строит из себя, это все неправда. Я бессознательно воспринимала это как модель мира: есть те, кто страдал достаточно, и те. кто страдал недостаточно. Я относилась ко вторым».

Недостаточно страдала для депрессии, а кПТСР — это и вовсе для тех, кого «в рабстве держали в детстве и ногами по голове били каждые полчаса». «У меня такого не было, то есть я недостаточно страдала для кПТСР», — делала заключение Марта.

«У меня в окружении у многих была прям жесть. Друга в детстве бабушка с шизофренией пыталась выкинуть из окна. А у подруги как-то началась паническая атака и мама, не зная, что с этим делать, стала бить ее ногами, — делится она. — Так что мне сложно воспринимать то, что было у меня, как жестокость и причину развития ментальных расстройств. Скорее это что-то странное, глупое, нелогичное. Убеждение про „недостаточно страдала“ сидит во мне до сих пор».

Интересное по теме

Как понять, что подростка пора показать психиатру

Детство

Марта говорит, что всегда была «очень депрессивной девочкой». «У меня было очень мощное чувство стыда за все. Я могла не есть по несколько дней — не из-за идеи похудеть, а потому что я плохой человек и не заслуживаю еды. И в целом было ощущение, что я плохой человек, я себя ненавижу и ничего не заслуживаю. Это была моя база», — вспоминает она.

Во многом такое состояние развилось из-за того, что психиатры называют «неблагоприятным детским опытом».

Родители Марты развелись, когда ей было пять. Мама ушла к другому мужчине. Папа уехал в другой город. Марта — папина дочка, и он хотел забрать ее с собой, но мама отдать дочь не захотела. «Позже я узнала, что между ними был большой конфликт. Я не понимаю, почему мама решила оставить меня, — рассуждает Марта. — Она не была счастлива моему соседству. Папа был несчастлив, что я живу отдельно. Я тоже была несчастна».

Воспоминания о детстве с мамой у Марты отрывочны (это свойство травмированной психики), и большая их часть окрашена болезненными и неприятными чувствами — дочь в основном вызывала у матери злость и раздражение.

Она сильно ревновала Марту к отцу. «Ее очень злило, что я сильно люблю папу. Нельзя было слишком радоваться тому, что папа приезжает. Если я была более радостная, когда он приехал, и грустная, когда он уехал, мама очень обижалась. Если она грустная — мне нельзя радоваться, никому нельзя радоваться. Если радостная — никому нельзя грустить».

Физического насилия, по воспоминаниям Марты, не было, зато случались отдельные «дурацкие и нелогичные истории». Вот одна из них: «Я довольно медленный человек, и маму это всегда жутко раздражало. Как-то зимой нужно было скорее одеться, надеть много слоев одежды. Я одевалась медленно, ее это так разозлило, что она облила меня холодной водой. Так тупо! Зачем?! В чем был смысл этого действия?»

Мама много кричала на дочь, в результате у нее выработалась стратегия — отключаться и застывать, глядя в пустоту. «Маму это ужасно бесило, и, чтобы меня расшевелить, она пыталась меня задеть побольнее. Она начинала меня обзывать, чтобы я перестала быть как замороженная. Но я уже знала, что, если выдашь хоть какую-то реакцию, — тебе прилетит. Так что я закрывалась еще больше — ее это еще больше раздражало. Замкнутый круг».

В качестве наказания у Марты отбирали книгу или не разрешали ходить на любимые тренировки по историческому фехтованию.

Лучом света для Марты были встречи с папой. Он всегда приезжал на ее день рождения, они вместе проводили август каждого года. Также он старался приезжать на долгие праздники или забрать дочь к себе на каникулы, хоть и не всегда удавалось.

Девочка высчитывала дни, в плохие времена — часы, до своего 14-летия. «Мы с папой обсуждали, что, когда я получу паспорт, у меня появится какая-то агентность, я перееду к нему и тогда заживем», — вспоминает она. Но желанному не суждено было сбыться: когда Марте было 13, папа внезапно умер — у него случился сердечный приступ в возрасте 35 лет. На похоронах девушка узнала, что пару месяцев назад умер еще один значимый для нее человек — прабабушка по отцовской линии. Но ей об этом не рассказали.

«Все это было очень болезненно, — вспоминает Марта. — Наверное, тогда меня накрыла моя первая депрессия: я не различала цвета, не чувствовала вкус».

Интересное по теме

«Я перестала есть, а мама говорила: “Хватит страдать ерундой!”» История подростковой депрессии

«Я — все то, что моя мать терпеть не может»

Марта жила с матерью, отчимом и их двумя сыновьями до 17 лет — когда съехалась со своим будущим мужем. А с 2022 года практически перестала общаться с матерью.

«Она мне регулярно писала, спрашивала, как дела. Как-то после начала СВО я стала честно отвечать, что все плохо, люди умирают, родные уезжают навсегда. Диалог не клеился — у мамы другая точка зрения на происходящее, — вспоминает Марта. — А когда в начале апреля того года бывший муж покончил с собой, я почувствовала, что у меня нет сил поддерживать коммуникацию с мамой. Я написала: „Давай поговорим, когда все закончится“».

«Я искренне не чувствую желания с ней общаться. Нам не о чем разговаривать. Я — все то, что моя мать терпеть не может, — продолжает Марта. — Не представляю, что могла бы рассказать ей о своей жизни, что бы ее порадовало. Ненависти к ней у меня нет, обида — может быть».

Но Марта не отсекла все пути общения. Иногда они связываются по делу или мама поздравляет ее с днем рождения.

«В отношениях с родителями у меня сформировались две части — стабильная и нестабильная. Мне кажется, благодаря папиному влиянию — он был потрясающий человек, работал как детский психолог с детьми аутистического спектра — в моей жизни есть что-то здоровое, например все мои романтические отношения, даже если и оканчивались болезненно, были стабильные, хорошие и довольно длительные. Это даже заставляло меня сильно сомневаться в диагнозе кПТСР (для этого расстройства свойственно нарушение во взаимоотношениях или избегание их. — НЭН)».

Суицидальные мысли иногда посещают Марту до сих пор, но в целом в последние пару лет она стала значительно стабильнее. «Базово бывают такие состояния, что хотелось бы умереть, но это скорее как фон; я знаю, что это мозг шалит, и просто не обращаю на это внимание», — делится она. Когда Марта лучше освоится в новой стране и найдет подработку, она планирует снова пойти в терапию.