«Терапия нужна не всем»: психолог Алена Голзицкая о моде на проработку, родительской вине и детях, которых не отпускают гулять одних

Она больше двадцати лет работает с семьями и написала больше десяти научных работ о том, как книги помогают детям и родителям. А на вопрос, всем ли нужна психотерапия, отвечает коротко: нет.

Фото предоставлено Аленой Голзицкой из личного архива, опубликовано с письменного согласия. Копирование и использование фотографий третьими лицами запрещено

Мы продолжаем серию интервью с читательницами в честь десятилетия НЭН. За эти годы в наших текстах высказалось множество психологов: они объясняли детские истерики, подростковое молчание и родительское выгорание, и всегда речь шла о чужих семьях. На этот раз мне захотелось поменяться местами и расспросить психолога о ее собственной жизни. Затея, как выяснилось, была наивной.

Труднее всего брать интервью у журналистов, следователей и психологов: все они привыкли задавать вопросы и совсем не привыкли на них отвечать, разве что, чтобы подтолкнуть собеседника к большей откровенности. Алена Голзицкая — психолог, так что о себе она рассказала ровно столько, сколько требовалось для ответа. Зато очень точно рассказала о нас: о родителях, которые боятся навредить ребенку и все равно чувствуют себя виноватыми, о детях, которых до десяти лет не отпускают со двора одних, и о взрослых, которые годами «прорабатываются» и остаются на том же месте.

Алена окончила Московский городской психолого-педагогический университет по специальности «психология развития и возрастная психология», три года училась системной семейной психотерапии и работает еще и как схема-терапевт. С 2007 года она научный сотрудник Психологического института РАО и изучает библиотерапию, то есть то, как чтение помогает понять отношения детей и родителей и работать с ними. Готовых рецептов она при этом не раздает: однажды на вебинаре об отношениях в паре честно предупредила слушателей, что рецепта нет, «или я о нем не знаю».

Почему в школе есть психолог, но нет помощи?

Еще студенткой Алена попала в школу: три года работы школьным психологом были обязательной частью учебы. Этих трех лет ей хватило, чтобы понять, что в школе психолог нужен скорее для отчетности, чем для детей.

«Я честно отработала три года и поняла, что это совсем не мое, потому что никакого результата это не приносило. По крайней мере двадцать пять лет назад все было очень формально, больше для галочки, чем для того, чтобы в людях что-то менялось. Содержательного запроса ни от кого не было, был формальный: проведите тестирование. А сами тесты, как мы сейчас понимаем, не слишком надежны, так что их результаты были скорее профанацией».

Изменилось ли что-то с тех пор, Алена сказать не берется, потому что давно вне этого круга, но одно знает точно: «Тесты-то никуда не делись и не изменились. Так что диагностика, видимо, осталась все та же. Ни о чем».

Я спросила, не с этим ли связано то, что трагических историй в школах меньше не становится. У меня самой есть ощущение, что за последние года два их стало больше, но, возможно, информация просто быстрее расходится через соцсети. Алена думает так же: в советское время о таком просто не сообщали, это была закрытая информация. А на мое «кто же в школе не дрался» ответила: «Кого же не буллили в школе? Всех буллили».

Главная беда, по ее словам, в том, что системы помощи в школе нет. «Многое ведь идет от семьи, а связь с семьей там слабая. Сам ребенок может разве что прийти и сказать: меня обижает Паша или Маша. Ну, к учителю пойдет, и все. Системной работы нет, и в этом проблема».

В профессии Алену удержала семейная терапия. «Когда я получала второе образование, по системной семейной психотерапии, я начала видеть реальных людей, которые приходили со своими запросами и которым было интересно что-то про себя узнать и что-то поменять. Наверное, это и есть тот крючок, на который мы подсаживаемся». О школе она не жалела ни разу и возвращаться туда точно не хотела бы.

Интересное по теме
«Мама года»: НЭН ищет маму, у которой есть лайфхак на все случаи жизни

Почему можно годами ходить к психологу и ничего не менять?

Сейчас к психологу идут уже не только с бедой, но и потому, что так принято. «Большинство вообще не понимает, зачем сюда идет. Мода же. Самая распространенная, по-моему, история: а он проработанный, а она проработанная. А что это значит, простите? Я не знаю».

Я рассказала ей про свою знакомую, которая каждый год меняет не только терапевта, но и направление терапии: видит в инстаграме* новое модное течение и решает, что уж там-то ей наконец починят голову и отношение к жизни. Я знаю ее восемь лет, и все эти годы она стоит в той же точке. Выиграли от ее поисков разве что психотерапевты, которые благодаря ей не сидели без дела. «Ну, им в этом смысле было полезно», — согласилась Алена.

Приходят к ней, как правило, с довольно бытовыми вещами. «С женой не складывается, мы как соседи, а я хочу любви, я такой нежный пирожочек. Или на работе предлагают новую должность, и человек не знает, справится ли, хотя много лет этим занимается. Или раз за разом оказывается в плохих отношениях с одним, другим, третьим партнером. Чаще всего они говорят: во мне что-то не так. А у меня закрадывается мысль: может быть, не в тебе, а в том, как выстроено твое взаимодействие с реальностью».

Прежде чем рассказать, что она делает с такими клиентами, Алена поправила настройки камеры: заметила, что на экране она ужасно размыта.

«Люди привыкают жить в своей парадигме реальности, и она как верхушка айсберга, а под водой огромная часть, которую сам человек не видит и про которую ничего не знает. Моя задача в том, чтобы понемногу опускаться с поверхности вглубь. Но многим это просто не надо. Встретив первую неловкость или препятствие, они уходят из терапии, это называется дроп-аут. А ведь именно эта неловкость часто показывает мне основные механизмы, которые за всем стоят. Но человек уже ушел, и иногда пытаешься ему написать, выяснить, что не так, а он просто не отвечает».

Фото предоставлено Аленой Голзицкой из личного архива, опубликовано с письменного согласия. Копирование и использование фотографий третьими лицами запрещено
Фото предоставлено Аленой Голзицкой из личного архива, опубликовано с письменного согласия. Копирование и использование фотографий третьими лицами запрещено

Иногда для этого хватает сущей мелочи. «Клиентка забыла про сессию. Это бывает со всеми, и это абсолютно нормально. Она пишет: извините, пожалуйста, это такой неловкий момент, это так ужасно, простите меня. Я отвечаю: все нормально, давайте подумаем, когда мы встретимся в следующий раз. А она даже не читает, настолько много за этим стыда».

Если столько стыда вызывает пропущенная сессия, что же происходит, когда человек встречается с тем, что годами прятал от себя? На этот случай, объясняет Алена, у мозга есть хороший способ ни с чем не встречаться, в схема-терапии его называют отстраненным защитником: реальность где-то есть, есть я, но я туда не хожу.

Мне всегда казалось странным, что люди, которые так боятся заглянуть в себя, с жадностью хватают все, что им показывают в рилсах, и примеряют на себя не задумываясь. Алена противоречия здесь не видит. «Если бы они посмотрели глубже, они, скорее всего, не хватались бы за все первое попавшееся. Это же плавание на поверхности: сюда поплыл, занял время, туда поплыл, еще занял. Какое-то содержание у жизни вроде есть, пусть и наносное. А смотреть вглубь правда страшно, потому что там часто вываливаются скелеты из шкафов. Человек всю жизнь прожил с мыслью, что у него прекрасная родительская семья и счастливое детство, а начинаешь смотреть, и картинка не сходится с тем, что он принес. Я ведь фактически разрушаю миф, и люди тоже уходят».

Дети сходили к психологу и во всем обвинили родителей. Что теперь?

Совсем свежий сюжет, о котором я уже писала: зумеры, сходив к психотерапевту и заглянув в свое детство, винят в своих неудачах родителей, а родители в ответ винят психотерапевтов в том, что те разрушили их отношения с детьми. Я спросила, что делать человеку, который и хотел бы пойти в терапию, но боится не только заглянуть в себя, но и потерять важные для него отношения. И нужна ли терапия такому количеству людей вообще.

«Ответ: нет, не нужна. По тем, кто приходит ко мне и остается, я вижу, что остаются люди, которым интересно про себя и про свою жизнь и которые готовы смотреть в это долго и глубоко».

А то, что психотерапевты во всем винят родителей, Алена называет известным мемом. «Дело не в том, чтобы найти виноватого. По умолчанию родитель, конечно, что-то делал не так, и я как родитель могу это сказать: я очень много чего делала не так. Смысл не в том, чтобы обвинить, а в том, чтобы найти, что можно скорректировать сегодня из того, что тянется из прошлого».

Для этого в схема-терапии есть прием, который называется рескриптингом, и в день нашего разговора Алена как раз его проводила. «Это переписывание прошлого опыта, связанного с негативными чувствами, когда потребности ребенка не удовлетворялись. Условно, мама была одна, тащила ребенка на своих плечах, много работала, не могла отдохнуть, уставала и раздражалась, и это оставило на ребенке отпечаток. Смысл не в том, чтобы сказать: вот какая была мама. Смысл в том, чтобы сделать хорошо маленькому ребенку внутри клиента: вовлечь родителя, например, в совместную игру, помочь ему сказать важные слова, которых он никогда не говорил. Сегодня это были слова: я понимаю, что много работаю и у меня нет сил проводить с тобой время, но я тебя люблю и хочу быть с тобой. Это имеет ошеломляющую исцеляющую силу: клиент как будто заново проживает этот опыт, только в более позитивном ключе».

Я уже навредила ребенку. Это можно исправить?

У многих матерей этот вопрос звучит фоном постоянно. Есть ведь и другой мем, будто ребенок всегда найдет, о чем пожаловаться психотерапевту, и он только подкрепляет ощущение, что как ни старайся, все равно навредишь. Поэтому я уточнила: получается, детский дефицит можно восполнить и во взрослом возрасте?

«Да, можно. Рескриптинг как раз доказанная техника, которая так и работает. Мы, конечно, не можем вернуть время назад и все пофиксить, но эмоциональный фон клиента, если хотите, исцелить можем».

Стало ли родительской вины больше, чем двадцать или тридцать лет назад, Алена судить не стала, и в этом, кажется, она вся. «Я люблю смотреть на все через рамку верифицированных исследований, а по тому периоду мне опереться не на что, и быть голословной не хочется. Но то, что вины сейчас много, и перед собой, и перед другими, — это правда».

Фото предоставлено Аленой Голзицкой из личного архива, опубликовано с письменного согласия. Копирование и использование фотографий третьими лицами запрещено
Фото предоставлено Аленой Голзицкой из личного архива, опубликовано с письменного согласия. Копирование и использование фотографий третьими лицами запрещено

Себя она из этого правила не исключает. «Конечно, как живой человек я испытываю чувство вины, и это нормально для любого человека. Другой разговор, если оно причиняет страдание и сильно ухудшает жизнь. Вот, наверное, критерий: доставляет вина страдание или остается в пределах среднестатистической нормы».

Справляться с виной ей помогает знание детской психологии: что в каком возрасте норма, а что нет. «В этом смысле знания нормализуют мой опыт как родителя. Я знаю, что подросток больше направлен на сверстников и на то, чтобы налаживать отношения с ними, и поэтому дистанцируется от родителей. Он, в принципе, сепарируется все время, от нуля до восемнадцати. Поэтому, когда мой сын в подростковом возрасте был больше обращен к друзьям и не очень готов обсуждать со мной свою личную жизнь, я понимала, что проблема не во мне, а в возрасте. А некоторые родители начинают винить себя в том, что потеряли ребенка, что он отстранился, а они не сделали чего-то, чтобы он остался им, не знаю, преданным и верным».

Интересное по теме
5 историй бывших подростков, которые переросли бунт

Почему родители не отпускают взрослых детей?

Ребенок, который должен оставаться преданным и верным, — это уже какой-то древнегреческий комплекс. Мои родители отпустили меня легко: в семнадцать я сказала, что дальше сама, и ушла. Возможно, им было больно, но битвы за мою свободу я не помню, и у друзей тоже не помню. Я спросила, не поколенческая ли это история. «Вам повезло», — ответила Алена.

«Это всегда индивидуальная история, и я всегда буду возвращаться к семейному опыту. Родитель может так сильно держаться за ребенка, например, из-за большого количества утрат в собственной жизни. Вторая мировая война, погибает огромное количество мужчин, у матери остаются, например, одна или две дочери, и она всячески цепляется за них, чтобы пережить утрату мужа или кого-то очень близкого. Привязывает детей к себе из страха еще одной утраты: как же я это переживу».

Бывает и проще. «Часто родители убеждены, что дети им что-то должны за то, что их вырастили и в них вложились: мы же потратили на тебя время, деньги и силы, значит, ты должен это вернуть. А как вернуть? Не уходи далеко. Или деньгами. Я и такое встречала в практике: первую зарплату отдай родителям».

Я уточнила, не с форумов ли это екатеринбургских мамочек. «Нет, это реальная практика. Бывают и совсем страшные случаи, когда, например, родители заперли дочь дома, чтобы она не уехала с любимым человеком. А дочери было, на минуточку, двадцать пять лет».

Почему дети до десяти лет не гуляют одни и чем это обернется потом?

Алена, как и я, помнит, как в детстве часами гуляла во дворе без взрослых. «Я прекрасно помню, как мы в восьмидесятые спокойно ходили играть рядом с домом с другими детьми, и это не было проблемой. Но потом, к сожалению, девяностые, рост преступности, и мне кажется, что страх оттуда. Хотя сейчас в той же Москве считается безопаснее, чем в девяностые или в начале двухтысячных, детей все равно не отпускают одних. По моим наблюдениям, дети гуляют на площадках с родителями лет до десяти».

Это ведь уже предподростковый возраст. А что потом?

«Хороший вопрос. Есть родители, которые понимают, что соломку везде не подстелешь, и тогда ребенку плюс-минус повезло: сепарация может пройти нормально. Но если родитель тревожный, а у многих тревожные расстройства даже не диагностированы, то он боится всего. И тогда начинается гиперконтроль: звонки в любой момент, как только кажется, что ребенок куда-то делся, не ходи туда, не играй с теми, не делай этого. А потом вопрос психотерапевту: почему моя девочка или мой мальчик, которым уже за двадцать, никак не найдут себе пару?»

Интересное по теме
6 признаков того, что подросток чувствует себя с вами в безопасности

Мягкое родительство не сработало. Что на самом деле нужно ребенку?

Мне иногда кажется, что современное родительство похоже на Вавилонскую башню: много языков, и все наслаиваются друг на друга. У миллениалов мягкое родительство, зумеры в нем уже разочаровались, вокруг травмы и тренды, а направление меняется чуть ли не каждые два-три года. Планировать жизнь сейчас, понятно, невозможно, но какие-то ориентиры должны же быть.

Ориентир у Алены есть. «Мне нравится подход схема-терапии, где все строится вокруг базовых потребностей. Считается, что они у нас такие же, какими были у наших предков: потребность в любви, в безопасности и, между прочим, в границах. А мягкое родительство, если я правильно понимаю термин, это когда ребенка растят как мимозу в ботаническом саду?»

Примерно так, объяснила я, особенно в той уродливой версии, где у ребенка вообще нет границ: хочет плакать, пусть плачет, хочет в три года мешать людям в ресторане, пусть мешает, это же ребенок. А потом он не справляется с отказами и не может учиться, потому что в школе с ним так никто носиться не будет. «Ну, как водится, наступает гиперкомпенсация того, что сначала недоделали».

В девяностые первая волна родителей решила растить детей не так, как растили их самих, из этого выросла вседозволенность, а теперь маятник качнулся обратно, и некоторые молодые родители договариваются уже до физических наказаний. «Это, конечно, табу», — сразу сказала Алена. Опасность она видит в том, что советы раздают все подряд. «Это проблема инстаграмного* сообщества во всех областях, от пластической хирургии до психологии: непонятно, кто специалист, а кто абсолютно пришлый, ничего не умеющий человек. Специалист однозначно скажет: ребята, мы не бьем детей, это запрещено. А какой-нибудь гуру в кавычках вполне может сказать: а почему бы и нет, всех же били. Как говорят некоторым моим клиентам их родители: меня лупили всю жизнь, и я же вырос нормальным человеком».

Физическое наказание, по словам Алены, вообще не метод, но границы нужны обязательно. «Ребенка нужно приучать к слову „нет“: так не делается, сюда нельзя. Не для того, чтобы его жизнь стала жизнью в маленькой коробочке, а для того, чтобы он умел выносить фрустрацию отказа. Людям, которые не привыкли к отказам, настолько тяжело, что они просто выпадают, получив от кого-нибудь „нет“».

Я вижу это на работе с сотрудниками лет на десять младше меня: скажешь, что текст написан плохо, и это трагедия, а потом приходится вытирать сопли и объяснять, что никто не считает тебя безнадежным, просто стоит меньше жалеть себя и больше учиться. Я-то думала, что люди в тридцать-тридцать пять уже взрослые. «Вероятно, их вообще не критиковали, не давали им такого опыта, дули им в попу», — предположила Алена.

Есть у ребенка и еще одна базовая потребность, о которой взрослые вспоминают реже всего, в том числе у себя самих: спонтанность и игра. «Это про нашего счастливого внутреннего ребенка. В схема-терапии здоровая, функциональная жизнь — это когда здоровый взрослый идет рука об руку со счастливым ребенком. А счастливому ребенку нужны спонтанность и игра, без них он не может наслаждаться жизнью».

Я спросила, не спонтанные ли это покупки, чтобы себя потешить. «Да просто купить себе воздушный шарик, если захотелось, или пойти попрыгать на батуте. С покупками тема скользкая, потому что некоторые уходят в гиперкомпенсирующее потребительство, а это тоже отстранение от чувств: внутренний мир забивают покупками, которые самим не нужны и ничего не несут, кроме быстрого дофамина. А иногда это просто стаканчик мороженого или порисовать, полепить. Почему нет? Представьте себя маленькой, очень радостной, лет пяти. Что вас тогда так радовало? Это точно не польза».

Меня тогда радовало все бесполезное и немножко опасное, призналась я. И гаражи. «А, и гаражи. О да, гаражи».

Интересное по теме
Нальет горячего чаю, выслушает и даже погладит по голове: кто такие маняни и зачем они нужны

Кружки с двух лет и жизнь по плану: как не сломать ребенка своими амбициями?

Отдельная родительская мода — ребенок как проект, которого с двух лет водят по кружкам, чтобы у него был шанс выжить в жестоком мире. «Некоторые матери прямо жизнь на это кладут. А себе? А зачем себе, я же ращу гения».

Про китайский в два года Алена высказалась однозначно. «Это вам скажет любой психолог: второй язык вводят, когда первый уже устоялся, когда ребенок хорошо понимает и говорит по-русски и у него все стабильно. У двухлетнего этого нет. Сензитивный период, когда второй язык в принципе можно вводить, — примерно с семи до одиннадцати лет».

Меня мама отправила на английский в четыре года, и я пообещала передать ей, что она была не права: к подростковому возрасту язык благополучно выветрился, и учить его пришлось заново.

Хуже языков, по словам Алены, только попытка расписать жизнь ребенка до двадцати пяти или тридцати лет, будь то наука, медицина или юриспруденция. «Это чудовищно, потому что про ребенка в таком возрасте мало что можно сказать. Какая медицина, какой инжиниринг, какой IT, когда ему шесть, семь, восемь? Люди обычно первый вуз заканчивают и не знают, кем хотят стать. Понятно, что родители скажут: да он сам ничего не понимает и ничего не хочет, только сидеть в телефоне. И в чем-то будут правы. Но предложите ему разные варианты. Предложите, а не навязывайте, поводите на пробные занятия и посмотрите, чем он заинтересуется. Навязывание часто просто ломает детей. Они чувствуют себя несчастными, проклинают музыкальную школу, в которую их отдали против воли, и вот она, травма сольфеджио».

Травму сольфеджио я узнала сразу, вместе с теорией музыки и хором. «Ну вот хор мне нравился, а сольфеджио был ужас. Так что это и о моем опыте тоже».

При этом слушать ребенка не значит полностью идти у него на поводу, когда он на все отвечает «не буду». «Как-то пытаться заинтересовать — это ведь тоже своеобразная работа».

Искушение построить сыну жизнь было и у нее. «Конечно, был такой момент. Но сын у меня довольно характерный и не давал повернуть себя туда, куда не хотел, так что остался на своем пути. Я особо ничего не рулила». Характер это или умение, которому можно научить, она однозначно не скажет. «Здесь мы упираемся в краеугольный камень биопсихосоциальной модели, которая говорит: и то важно, и это, и что первее, неизвестно. Но научить ставить границы можно и нужно. Родитель учит этому ребенка: с кем, как и каким способом».

Интересное по теме
«Главное, помните: у ребенка есть не только учеба, но еще и детство, его интересы». Отрывок книги «Переезд в новую жизнь»

Так нужен ли мне психолог?

Напоследок я задала вопрос, который остался у меня после всего разговора: как жить жизнь, которую не нужно все время прорабатывать?

«Ответ сложный и простой одновременно: слушать себя. И тут сразу: а что это вообще такое? Слушать свои потребности. Как мне вообще, чувствую ли я себя счастливой, любимой? Если нет, то где западает, что меня гнетет и заставляет переживать? Возможно, это вопрос, который стоит обсудить со специалистом. Терапия, наверное, нужна не всем. А консультирование, где ты задаешь вопросы, которые тебя волнуют, на мой взгляд, нужно большинству. Мы же не лечим себе зубы сами и одежду в основном сами не шьем, а идем за помощью. С психологической помощью так же: если есть вопросы, приди, спроси, получи хотя бы какие-то ориентиры».

Разницу между этими двумя вещами она объясняет просто: терапия — история долгая, а на консультацию идешь на одну-две сессии и уже начинаешь понимать, куда тебе двигаться.

Вопросы у меня закончились, потому что ответы были понятными. Алена сказала, что сама делает так же, когда консультирует: возвращается к теме, пока не получит ответ. А когда я призналась, что чувствую себя так, будто сходила к терапевту, она ответила: «Продала я, значит, вам».

* — Meta Platforms Inc. (Instagram, Facebook) признана экстремистской организацией, ее деятельность в России запрещена.

Игра НЭН Помоги маме прийти в себя Мама вернулась домой с двумя детьми, четырьмя пакетами и последними 2% сил. Пять комнат, один выбор в каждой. Дотянет ли она до ночи не на нуле? Начать вечер
Лайфхаки Детский день рождения: список того, чего точно не надо делать
Сколько гостей звать, как долго праздновать и почему ребенку не обязательно нужны аниматоры, сложное меню и идеальный декор.
Ликбез Мать-бунтарка: как принцесса Диана растила сыновей
31 августа 2026 года исполняется 29 лет со дня трагической гибели принцессы Дианы. Ее жизнь до сих пор вызывает интерес, но, пожалуй, особенно — ее отношения с...