«А чем сейчас занимается ваш сын?» Вопрос, от которого некоторым родителям хочется исчезнуть

В конце июня Guardian опубликовал письмо женщины, которой не хватало близости со взрослым сыном. На него ответила Аннализа Барбиери, ведущая колонки о семье и отношениях.

Женщина рассказала, что у нее есть единственный сын, ему около 30 лет. У него работа, новая счастливая романтическая связь, своя жизнь. С родителями он созванивается примерно раз в неделю и видится около раза в месяц. Но мать пишет, что ей этого мало. Она скучает, болезненно реагирует на дистанцию и пытается понять, сколько контакта вообще можно ждать от взрослого ребенка.

В письме есть важная деталь: женщина рассказывает, что когда-то не была уверена, хочет ли детей. Ее собственное детство было тяжелым: отец отсутствовал и страдал ментальным заболеванием, а мать, оставшаяся одна, сделала дочь центром своей жизни. Возможно, именно поэтому идея материнства долго казалась ей не радостной перспективой, а чем-то опасным: слишком легко повторить знакомую модель, где ребенок становится главным смыслом жизни взрослого. Но после рождения сына, пишет женщина, она полностью приняла материнство. Они с мужем обожали ребенка и были ему очень преданы.

А потом он вырос и стал отделяться. Женщину задевают отдельные фразы. Однажды, когда муж упомянул, что если умрет первым, жена останется одна, сын сразу сказал, что не будет жить с матерью. Хотя, как пишет женщина, никто его об этом не просил. В другой раз он сказал, что, возможно, переедет за границу, и родителям не стоит рассчитывать, что он всегда будет рядом. Еще он говорил, что чувствует давление, потому что все внимание родителей сосредоточено на нем.

«Сколько контакта родитель должен искать со взрослым ребенком? — спрашивает женщина. — Я фантазирую об идеальном сыне, который хочет проводить с нами больше времени».

Ответ Guardian был довольно прямым. Аннализа и клинический психолог, психоаналитик Стивен Блюменталь увидели в письме много потери и грусти. И предположили: мать, сама того не замечая, ждет, что сын исцелит ее одиночество, старую травму и страх быть ненужной. Но это не его работа. Блюменталь отдельно обратил внимание на ее слова о том, что она не сразу хотела ребенка: иногда вина за негативные чувства заставляет человека компенсировать их противоположным поведением. Родитель может не отпускать ребенка не потому, что не любит его свободу, а потому, что отпускание бессознательно ощущается как подтверждение: «я правда когда-то его не хотела».

Смысл ответа был не в том, что мать плохая. Наоборот, ей сказали: вы вырастили успешного взрослого человека, у которого есть работа, отношения и границы. Это хороший результат. Но если вы хотите, чтобы сын сам хотел проводить с вами время, ему важно чувствовать, что он не отвечает за ваше счастье. Родители могут любить взрослого ребенка и скучать по нему. Но любовь не должна превращаться в задачу: «сделай так, чтобы мне было не пусто».

На этом месте разговор мог бы закончиться вполне привычным выводом: взрослым детям нужны границы, родителям — своя жизнь, сепарация — не предательство. В НЭН мы уже не раз писали об этом: о взрослых детях, которых продолжают содержать родители; о сепарации; о том, как взрослые сыновья и дочери иногда оказываются втянуты в эмоциональные потребности старших. Но обсуждение под колонкой Guardian вскрыло еще один слой.

Интересное по теме

«Выпуск сына из школы стал для меня по-настоящему тяжелым рубежом. Теперь мне предстоит понять, кто я, не считая роли отца»

Не все взрослые дети уходят из дома потому, что их «не отпустили»

Через несколько дней Guardian опубликовал письмо другой читательницы. Она отреагировала на комментарии к колонке Barbieri и написала, что ее поразило: как легко люди приравнивают успешное родительство к одному результату — ребенок вырос и стал независимым.

Но жизнь, сказала она, не всегда устроена так линейно.

Есть почти невидимое поколение родителей среднего возраста, которые продолжают заботиться о взрослых детях, не работающих, не учащихся и не проходящих профессиональную подготовку. В английском для таких молодых людей есть термин NEET — not in employment, education or training. За сухой аббревиатурой, пишет читательница Guardian, могут стоять нейроотличия, тяжелые психические расстройства, хронические болезни, последствия ковида и просто молодые люди, которые «по той или иной причине не могут начать взрослую жизнь».

В этом письме есть фраза, ради которой вообще стоит обсуждать тему. Автор говорит: мы те самые родители, которые научились менять тему, когда кто-то невинно спрашивает: «А чем сейчас занимаются ваши дети?» Потому что ответ «ничем» почти никогда не звучит как нейтральный факт. Он звучит как признание в провале.

И вот здесь разговор резко меняется. Потому что в первой колонке Guardian речь шла о взрослом сыне, который справляется: у него есть работа, отношения, способность выставлять границы и право на собственную дистанцию. Во втором письме речь уже о семьях, где взрослый ребенок не отдаляется от родителей, а остается дома не потому, что ему так удобно, и не потому, что родители «не отпустили». Он не справляется.

С тревогой. С депрессией. С социальными ситуациями. С сенсорной перегрузкой. С хронической болезнью. С резким провалом после школы или университета, когда структурированная жизнь закончилась, а новая так и не началась.

Интересное по теме

«Ребенок — гость в твоем доме»: правила для взрослых детей, живущих с родителями

Что такое NEET и почему это не диагноз лени

Мы привыкли думать о взрослении как о движении вперед. Сначала ребенок идет в сад, потом в школу, потом сдает экзамены, поступает, съезжает, начинает работать, платит за себя, сам записывается к врачу и наконец перестает спрашивать, где лежит его СНИЛС. На этом фоне взрослый ребенок, который сидит дома, не учится, не работает, не строит карьеру и иногда даже почти не выходит из комнаты, выглядит как ошибка в программе. А родитель рядом с ним — как человек, который где-то не справился.

Конечно, бывает, что родители сами мешают детям взрослеть: контролируют, спасают, делают за них то, с чем они уже могли бы справиться, и не замечают, как забота превращается в способ удержать ребенка рядом. Но письмо в Guardian как раз про другие семьи. Про те, где взрослый ребенок не может встроиться в жизнь за пределами дома.

Статистика показывает, что это не редкая семейная странность. По данным британского Office for National Statistics, в январе–марте 2026 года в Великобритании было около 1,012 миллиона молодых людей 16–24 лет, которые не учились, не работали и не проходили обучение; это 13,5 процента всей возрастной группы. При этом 400 тысяч из них относились к безработным, а 613 тысяч — к экономически неактивным, то есть не искали работу или не могли приступить к ней в ближайшее время. Это важная разница: далеко не каждый человек без работы находится в состоянии «просто отправьте резюме».

В России термин NEET тоже используют в исследованиях молодежного рынка труда. НИУ ВШЭ со ссылкой на Росстат писал, что в 2022 году 12 процентов молодых людей в России не работали и не учились. При этом за термином скрываются очень разные ситуации: инвалидность, раннее родительство, низкий доход семьи, эмиграция, отсутствие опыта работы, проблемы со здоровьем, личные обстоятельства. NEET — это не диагноз и не портрет «ленивого поколения». Это большая корзина, в которую попадают люди с очень разными историями.

Почему после школы и университета все может обрушиться

Школа и университет часто создают иллюзию, что человек справляется. Там есть расписание, дедлайны, учителя, преподаватели, одноклассники, одногруппники, понятные правила, внешняя структура. Даже если подростку тяжело, система какое-то время может держать его на плаву.

Потом эта система заканчивается.

На ее месте появляются собеседования, переписки, звонки, транспорт, неопределенность, новые люди, новые правила, необходимость самому планировать день, искать работу, отвечать на письма, выдерживать отказы, приходить вовремя, объяснять пробелы в резюме, просить помощи и при этом выглядеть достаточно «нормально», чтобы окружающие не начали давить еще сильнее. Для человека с депрессией, тревожным расстройством, РАС, хронической болезнью или сенсорной уязвимостью этот переход может оказаться не ступенькой, а стеной.

И родители остаются рядом не потому, что не хотят отпустить, а потому что пока они единственные, кто эту стену видит.

Почти вся публичная тревога вокруг NEET устроена одинаково: что делать с этими молодыми людьми, как вернуть их в учебу, как вывести на рынок труда, как не потерять поколение. Это правильные вопросы. Но за каждым таким молодым человеком часто стоит семья, о которой спрашивают гораздо реже.

Кто покупает еду? Кто оплачивает врачей? Кто договаривается с психиатром, неврологом, терапевтом, работодателем, деканатом, военкоматом, соцслужбами? Кто каждый день смотрит на взрослого ребенка и пытается понять, сегодня это «надо подтолкнуть» или «надо оставить в покое, потому что он и так на пределе»?

В британском правительственном докладе Young People and Work есть важная формулировка: часть молодых людей оказывается «скрытой группой». В Англии в 2023/24 году около 314 тысяч человек 18–24 лет не работали, не учились и при этом не получали пособий. Они не находятся «на чьем-то учете», с ними не работает ни одна институция, и система фактически не знает, где они и что с ними происходит.

Но если государство не знает, где они, это не значит, что они исчезли. Чаще всего они просто дома.

Интересное по теме

Как материнская гиперопека вредит подросткам

Родители взрослых детей тоже становятся ухаживающими

Дома рядом с ними родители, которые продолжают выполнять работу, похожую на уход, но часто не называют ее уходом. Потому что слово «уход» у нас обычно ассоциируется с младенцем, пожилым родственником или человеком с очевидной инвалидностью. А взрослый сын, который не выходит из депрессии, взрослая дочь с тревожным расстройством, молодой человек с РАС, которому трудно удержаться в учебе и работе, — это будто бы все еще история про «ребенок вырос, разбирайтесь сами».

В отчете Carers Week 2025 говорится, что в Великобритании около 11,9 миллиона человек сейчас бесплатно ухаживают за близкими, а 24,9 миллиона делали это когда-либо. Многие из них сталкиваются с ухудшением собственного здоровья: 43 процента нынешних и бывших ухаживающих сообщили, что после начала ухода у них появилось или ухудшилось физическое или ментальное состояние. Доклад не только о родителях взрослых детей, но хорошо показывает масштаб работы, которую легко не замечать, пока она происходит за закрытой дверью чужой квартиры.

Исследователи, изучавшие родителей взрослых детей с тяжелыми психическими заболеваниями, тоже прямо пишут: родители часто становятся основными ухаживающими из-за хронического течения болезни, нехватки финансирования общественных служб ментального здоровья и дефицита мест проживания с поддержкой. И помощь в таких семьях должна быть направлена не только на самого взрослого ребенка, но и на родителей. Им нужны информация, ранняя поддержка, доступные сервисы и профилактика кризисов.

Детская помощь заканчивается, проблемы остаются

Еще одна причина, по которой разговор нельзя сводить к «современная молодежь не хочет работать», — состояние психического здоровья детей и подростков.

В Англии, по данным детского комиссара, в 2024/25 году число детей с активными направлениями в службы ментального здоровья превысило миллион. Тревожность стала самой частой причиной обращений, а рост направлений частично связан с подозрениями на аутизм и другие нейроразвивающие особенности. Дети с подозрением на аутизм и нейроразвивающие состояния при этом чаще других оставались без лечения к марту 2025 года.

Эти дети не живут в вакууме, пока ждут помощи. Они ходят или не ходят в школу. Срываются, замолкают, отказываются выходить из дома, теряют друзей, перестают справляться с учебой. А потом становятся совершеннолетними, и семья внезапно обнаруживает, что детская система поддержки закончилась, взрослая система еще не началась, а сам человек никуда за это время не исчез. Он все еще здесь. Просто теперь его труднее записать к специалисту, труднее сопровождать, труднее защищать и намного труднее объяснять окружающим, почему он «до сих пор» не живет обычной жизнью.

Интересное по теме

«Я еще не взрослый»: до какого возраста родители должны содержать детей

Почему родителям взрослых детей так трудно говорить об этом вслух

У нас есть много готовых слов для родителей маленьких детей: усталость, выгорание, недосып, послеродовая депрессия, кризис трех лет, сепарационная тревога. Для родителей взрослых детей, которые не смогли начать взрослую жизнь, слов гораздо меньше.

Чаще всего им достаются обвинения: не отпустили, избаловали, перестарались, недоглядели, не научили, слишком жалели или слишком давили. Иногда что-то из этого правда. Семьи редко бывают идеальными. Но правда еще и в том, что взрослый ребенок не становится независимым просто потому, что ему исполнилось 18. И родитель не перестает быть родителем, когда государство, школа, поликлиника и окружающие уже закрыли эту главу.

Колонка Guardian о матери, которой хочется больше времени со взрослым сыном, важна именно потому, что напоминает: взрослые дети не обязаны лечить родительское одиночество. Но письмо читательницы Guardian важно не меньше, потому что показывает другую ситуацию: иногда родители не требуют близости, не удерживают ребенка и не мечтают о благодарности. Они просто остаются рядом, потому что иначе этот человек провалится еще глубже.

И в следующий раз, когда кто-то ответит на вопрос о взрослом ребенке слишком расплывчато — «пока ищет себя», «сейчас дома», «сложный период», — возможно, стоит не уточнять, чем именно он занимается и когда уже наконец займется чем-то нормальным. За этой расплывчатостью может скрываться не семейная тайна и не стыдный провал воспитания, а целая жизнь, которая давно сжалась вокруг заботы.